Уснул и я. Проснулся среди ночи от шороха шагов. Я слышу, в тишине топ, топ. Ко мне шла девушка. Она остановилась у моей кровати и тронула меня за плечо.
— Мне там холодно, можно на кровать? — говорит шепотом девушка.
Я отодвигаюсь. Ощупью отыскивая край кровати, она влезла на постель.
— Я буду у стенки, — сказала она. — Только, чур, без баловства.
Девушка скользнула под одеяло.
Конечно, это она, та, что с длинными ресницами, которая приглянулась мне накануне. Немного погодя я спросил:
— Как тебя зовут, девушка?
— Не надо. Зачем это тебе? Ведь мы все равно никогда больше не встретимся.
Я не стал настаивать.
Вскоре девушка уснула.
А я сомкнуть глаз не могу, разбирает любопытство, хочется узнать, кто она, моя ночная подруга. Я некурящий, спичек при себе не держу. Долго я томлюсь в ожидании рассвета.
Увы, это была не та, за кого я ее принял.
Рядом со мной лежала незнакомая девушка. На ее широком, усеянном зернами веснушек лице застыла счастливая улыбка. Она, как и я, должно быть, мысленно обнимала и ласкала другого, с которым, может быть, разлучила война.
Неслышно я одеваюсь и выхожу из хаты, чтобы, проснувшись, она не увидела меня и не разочаровалась так же, как я.
Она служила младшим приемщиком на почте.
Когда наша Мария, стоя у деревянного ящика, раскидывала по клеткам письма-треугольнички, две русые косички, выбегавшие из-под платка, казались струйками родниковой воды, падавшими с горных вершин.
Наша часть — тыловая, нас девушками не удивишь. Но все же, когда у нас на почте появилась Мария, все солдаты как-то подтянулись. При ней мы лишнего не говорили, а при других девушках, случалось, распускали языки: нет-нет кто-нибудь да ввернет анекдотец. Девушки обижались. Они не терпели фамильярности.
Перемены произошли и в посетителях. Кто из бывавших на войне не помнит военно-полевую почтовую станцию — ППС, как называли ее фронтовики? Не успеешь пристроить на новом месте сортировочный ящик, как уже у блиндажа толпится народ в ожидании почты. Это военные почтальоны, они несут письма и газеты в полки, батальоны, роты.
Удивительный народ — военные почтальоны. Где бы ни стояли, где бы ни настигла их ночь, без координат, без адреса, они находили нас.
Но это между прочим. Не об этом сейчас разговор. Итак, с приходом Марии произошли большие перемены в посетителях. Вернее, в составе посетителей. Обычно за почтой приходили почтальоны по должности, рядовые бойцы, сержанты, старшины. И вдруг среди погон гладких, без знаков различия, и погон с поперечными нашивками засверкали звездочки…
Зачастил ходить к нам и капитан Воронин, командир стрелковой роты, любимец бойцов, до этого никогда не бывавший на почте. Это был человек еще довольно молодой, с простым, немного грубоватым лицом и темными, задумчивыми глазами. До войны он работал на заводе экономистом.
Капитан Воронин не старался, как другие, заговорить с Марией. Он не делал, казалось, никаких попыток сблизиться с нею. Но, разговаривая с другими работниками почты, он нет-нет да и кидал задумчивый взгляд через плечо собеседника туда, где стояла девушка, где косички-ручьи сбегали вниз по спине.
Вскоре мы узнали, что капитан Воронин сделал предложение Марии и получил отказ.
Не мог похвастаться успехом и лейтенант Калинин, очень красивый, самонадеянный молодой человек с двумя рядами орденов и медалей, любивший покрасоваться и внешностью, и наградами.
Сказать правду, я тоже в мыслях сватал ее, увозил после войны к нам в Армению, знакомил ее со всеми в колхозе, гордясь ею, ее красотой. Но на что мог надеяться простой повозочный при почте?
Я утешал себя тем, что называл ее по-своему — Маро, и она откликалась.
Работа почтовика не из легких, как может показаться с виду. Иногда тыл так завалит письмами или во время затишья на фронте так распишутся бойцы, что круглые сутки не смыкаешь глаз, а горы писем вокруг тебя не тают.
В такие минуты без боли нельзя было смотреть на Маро. Сон клонил ее голову. Она встряхивала головой. Косички концами метались из стороны в сторону, словно вспугивая сон. Маро выбегала во двор, где подле колодца стояло ведро со студеной водой. Освежив лицо, снова принималась за работу.
Марию теперь меньше осаждали. Среди погон с поперечными нашивками или вовсе без нашивок стали реже попадаться звездочки.
И вот, когда вокруг меня стало снова просторно и остерегаться было теперь некого, Мария вдруг сама избрала себе друга сердца… Счастливец этот был старший сержант Михаил Волков — командир орудийного расчета: он возвращался в свою часть из штаба дивизии, где ему была вручена медаль «За отвагу», по дороге забежал к нам на станцию за почтой для своего расчета и увидел Марию. После этого он стал изредка появляться у нас вместо дивизионного почтальона.
Не буду рассказывать, как сблизились старший сержант Волков и наша Мария. Мне, знаете, говорить об этом не так-то легко. Но за давностью времени… Впрочем, все ясно: Мария полюбила старшего сержанта и была любима.
Недолго продолжалось это счастье. Оно оборвалось жестоко и внезапно, как может оборваться только на войне.
