Дивизионный почтальон, приносивший записки от Миши, запинаясь, пряча глаза, передал девушке известие о гибели артиллериста Волкова во время бомбежки. Надо ни говорить, как пережила это известие Мария.
Прошло несколько дней. На имя Волкова пришло письмо. Такие письма уже не могут быть вручены адресату, на почте они отделяются от остальных. На нашем языке они называются «категорными». Из предосторожности их возвращают отправителю не сразу, не раньше чем через пятнадцать дней. А вдруг адресат жив!
Пятнадцать дней лежало письмо на имя старшего сержанта Волкова в клетке со зловещей надписью «Категорные», перед самыми глазами Марии. На исходе пятнадцатого дня дивизионный почтальон, видя, как убивается девушка, отвел ее в сторону и открыл секрет. Волков был жив, старший сержант не верил в свое счастье и хотел испытать любовь девушки.
Мария не бросилась на шею почтальона, не обрадовалась известию, молча отвернулась от вестника. Через день она была переведена на базу, сама настояла на том, оттуда еще куда-то.
Вскоре наше движение на запад превратилось в стремительные марши, мы не могли догнать наступающие части. В суматохе наступления я потерял след Маро. Ушел от нас и артиллерийский дивизион, где воевал Волков, — он был придан другой дивизии.
Но я все-таки встретил Волкова. Это было уже под Кюстрином. Наши войска неудержимо рвались к Берлину. На груди старшего сержанта и новые ордена, но он был грустен. Я спросил о Маро.
Волков покачал головой:
— Не знаю, где она. У нас ведь все поломалось с тех пор. Она не простила мне обмана.
Противогаз съехал у него вперед, бил по коленям. Потертый, побывавший в делах, трофейный автомат сверкал на груди, на поясе болталась граната.
Сперва я принял его за подрывника или разведчика, готового в опасный путь, не меньше. Но он оказался всего лишь полковым поваром, обыкновенным армейским кашеваром, при исполнении своего долга — он готовил «шрапнель» — перловую кашу для своей части.
Я ждал приема к капитану и от нечего делать наблюдал за странным поваром. Все в нем по-армейски подтянуто. Подворотничок подшит, как положено по уставу. На загорелой до черноты жилистой шее узкий краешек материи кажется ослепительно белым. Только две верхние пуговицы гимнастерки расстегнуты: жарко. По-молодецки ладный, с пилоткой набочок и с неожиданно густыми размашистыми усами запорожца на сухом жестком лице.
Уже которую неделю солдаты не наведываются на кухню, им давно надоело котловое довольствие, — что варилось, все потом выливалось, — тем не менее все эти дни Яценко справно готовил обед. Вот и сегодня…
Для своей «шрапнели» повар заколол свинью, потом барана. Принюхался, поморщил лоб, не стал их свежевать. Подошел к корове, привязанной к дереву, на пути пробуя лезвие кухонного ножа. Но тут меня вызвали к капитану, и я не узнал о судьбе коровы.
Не успел обмолвиться с капитаном, — мне нужны были сведения о части для газеты, — как в дверь постучались. Привычным строевым шагом в комнату вошел знакомый повар в полном своем великолепии — в противогазе, с пилоткой набочок и с автоматом.
Пуговицы на выцветшей гимнастерке были застегнуты до последней.
— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — отчеканил он.
Я посмотрел на повара вблизи. Его добрые глаза суровы. И я вижу — этот исполнительный, подтянутый, усатый человек уже не молод.
— Ну, что тебе, Яценко? — устало спросил капитан.
— Товарищ капитан! Разрешите спалить вон тот дом! — глухо пророкотал голос.
— Опять ты за свое. Сколько раз нужно говорить! Нельзя. Приказом запрещено. Иди лучше поторапливайся с обедом. У нас сегодня гость.
— Есть поторапливаться с обедом!
Четко откозырнув, Яценко ушел. Но не прошло и минуты, как он снова вошел в комнату.
— Товарищ капитан! Разрешите спалить хотя бы вон тот махонький домик!
— Иди готовь обед, Яценко, сказал — нельзя, — голос командира стал еще мягче, добрее.
Повар вышел и тут же вернулся.
— Ну, хотя бы вон ту хатку!
— Иди пали, Яценко. Ну иди. Я тебе разрешаю!
— Спасибо, товарищ капитан.
Яценко птицей выпорхнул из комнаты, а я уже не мог больше сосредоточиться. Я знал, случись такое: Яценко сожжет дом, — хлопот не оберешься.
— Понимаете. Я с ним ничего не могу поделать, — пояснил капитан. — Немцы сожгли его дом, надругались над женой, вывезли дочерей. Теперь мы на их территории. Видели, как он «шрапнель» готовит? У человека все горит внутри, требует мести.
Я задержался у капитана с полчаса, но хата, которую грозился Яценко спалить, не зажглась.
Уходя из части, я все же разыскал Яценко. Он стоял у котла с тремя гранатами на поясе и поварешкой в руке. Я подошел и тронул его за плечо.
— Что, Яценко, пожалел хату?
Яценко тяжело повернул голову, узнал меня.
— Не смог. Там, за огорожкою, подсолнух растет.
В доме переполох. Инженер Самсон Марутян, отец троих взрослых детей, получил письмо:
