— Видишь, маленькая! — кричал он жене. — Как хорошо жить с моей мамой!
Елена Карповна ответила ему, как и следовало:
— Не надейся, что мама будет у вас домработницей.
Надя сказала:
— Ну и напрасно вы так размахнулись. Я бы и сама в выходной убралась.
— Дом надо убирать каждый день.
— А я не могу каждый день. Я работаю.
— Как же я была главным педиатром округа и ребенка растила, а в доме у меня все блестело?
— Ну и для чего так надрываться? — передернула плечиками Надя. — Что в этом хорошего? Так и жизнь пройдет, как Азорские острова. Я такую работу не люблю.
Елена Карповна усмехнулась:
— А что ты любишь?
— Я путешествовать мечтаю. Ездить, смотреть новые города и — еще лучше — чужие страны. Это мое главное хобби.
— Тогда тебе не за моего сына надо было замуж выходить. Он скромный хирург, у него оклад сто тридцать рублей.
— Ну и мало, — охотно согласилась Надя. — А моя зарплата и того меньше — восемьдесят пять. Конечно, не хватает. Я даже вещи в ломбард закладываю.
Для Елены Карповны слово «ломбард» было олицетворением крайнего человеческого падения. Старые седые ростовщики, старухи процентщицы и их затравленные нищетой убийцы вставали за этим словом.
— Как — закладываешь? — спросила она с ужасом.
— Запросто, — сказала Надя. — Только очереди большие, долго ждать приходится. И дают, заразы, мало. К примеру, сколько стоит кольцо, что вы мне подарили? Оно же золотое и камень бирюзовый, ценный, а дали всего пятьдесят рублей.
Елена Карповна почувствовала перебои в сердце.
— Ты заложила кольцо?
— А что ему сделается? Вот Гога свои отпускные получит — выкупим.
Вечером Елена Карповна в присутствии Нади дала сыну пятьдесят рублей и велела немедленно взять из ломбарда кольцо.
— Я кольцо увезу в Заревшан, — сообщила она. — Только этого нам недоставало, чтобы артаровская семейная ценность по ломбардам валялась!
Надя вспыхнула:
— Вот интересное кино! Вы же мне его подарили. А раз подарили, могу делать с ним что хочу! Хоть в помойку выброшу!
Гога пытался вмешаться, но женщины не давали ему слова сказать.
— Драгоценности своей матери в помойку выбрось!
— У моей мамы нет драгоценностей. Она трудящийся человек.
— А я не трудящийся? Кто же я, по-твоему?
— Мама, мама, успокойся! — наконец прорвался Гога. — Надька, замолчи, ну прошу тебя…
— Нет, пусть твоя жена скажет, кто я, тридцать пять лет проработавшая в органах здравоохранения, заслуженный врач республики…
Надя отозвалась из другой комнаты:
— Мне говорили, что у вас тяжелый характер, но я раньше не верила…
— Никто тебе не мог это сказать.
— А вот говорили, говорили…
— Надька, замолчи сейчас же! — умолял Гога.
— Что ты мне в моем доме рот затыкаешь?
Елена Карповна подвела итог:
— В этом доме нитки твоей нет…
Вот чего не следовало говорить. Все остальное со временем загладилось бы. Но этих слов Надя свекрови не простила. Она ушла к своим родным, ночевать не вернулась.
Гога — молчаливый, сосредоточенный — бегал к ней по вечерам и каждое утро до работы. Он был не так воспитан, чтобы упрекнуть мать, но разве она не видела, как ее сын изводится? Все попытки поговорить о Наде Гога прерывал невнятной скороговоркой:
— Ничего, ничего, не волнуйся, образуется…
Дом был чистый, обед хороший. Елена Карповна напекла армянских печений, накрахмалила Гогины рубашки, погасила задолженность за квартиру, уплатила до конца года за телефон. Надеялась — молодой, забудет.
Но в один из вечеров Гога открыл дверь с радостным воплем:
— Мама, посмотри, кого я привел!
Елена Карповна не знала, как встретить невестку. Она не чувствовала ни капли теплоты, которая помогла бы ей обнять и поцеловать Надю — единственное, что нужно было сделать сейчас, потому что слова «милости просим» или «добро пожаловать» были бы нелепыми и даже обидными.
— Ну что ж, — проговорила она через силу. — Это дело ваше.
Надя сидела за столом молчаливая и непреклонная.
— Надюха, знаешь, что это такое? Это кята — наше армянское печенье. Вкусно, да? Я в детстве мог сколько угодно съесть. Мама, ты объясни Наде, как кяту готовят. Надя способная, она замечательно пирожки с капустой жарит. Надюша, сделай пирожки, пусть мама попробует. Мама, посмотри, это платье Надя сама сшила! Правда, хорошо? Тебе нравится? Надька, встань, пройдись, мама посмотрит!
Ему хотелось втянуть их в общий разговор. Он прямо разрывался, обращаясь то к одной, то к другой. Елена Карповна первая пошла на примиренье, потому что любила и жалела Гогу больше, чем его жена. Она похвалила ситцевое платье Нади, обшитое простыми прошвами, какими в дни ее молодости отделывали только дешевое, грубое белье. Она обещала научить Надю готовить кяту и молочную кашу с корицей. Ради сына она готова была подавить свое самолюбие.
— Нет уж, спасибо, — сказала Надя, — мне все это ни к чему. А то научите, а потом попрекать будете. Я вас теперь раскусила.
