Даже у меня — хотя я в машинах не слишком разбираюсь — дух захватило от такой красоты: стройность линий, компактность, легкий, стремительный ход, тщательность отделки, приборный щиток, напоминавший алтарь, сиденья, обшитые толстой пористой черной кожей, мягкие, как апрельский ветерок.
— Давай садись, — пригласил Стефано, — сейчас я тебе ее покажу.
Машина не рычала, не захлебывалась, а лишь могуче размеренно дышала, и при каждом вздохе дома по обочинам как сумасшедшие уносились назад.
— Ну, что скажешь?
— Фантастика! — только и мог ответить я. — А что говорит Фаустина?
На мгновение лицо его омрачилось. Он молчал.
— Что — не одобряет?
— Да нет, не в этом дело.
— А в чем?
— Фаустина от меня ушла.
Последовала долгая пауза, потом Стефано пояснил:
— Она сказала, что не может больше со мной жить.
— Почему?
— Поди пойми этих женщин. — Он закурил, глубоко затянулся. — А я-то воображал, что она меня любит.
— Черт возьми, но она же тебя действительно очень любила!
— И вот — ушла.
— Куда? Вернулась к родителям?
— Нет, родители ничего о ней не знают. Ушла — и все.
Я взглянул на него. Он был слегка бледен, но, говоря о Фаустине, то с нежностью сжимал обод руля, то ласково, словно касался тела любимой, поглаживал тугой шар переключателя скорости, то легонько нажимал ногой на акселератор. И машина трепетно, с готовностью откликалась и убыстряла бег.
Мы выехали из города; Стефано свернул на автостраду, ведущую в Турин, куда мы домчались меньше чем за сорок пять минут. Бешеная гонка, однако я не испытывал никакого страха, такую уверенность вселяла в тебя эта машина. Более того, казалось, она полностью подчиняется воле Стефано, не только понимая, но и предвосхищая каждое его желание. А во мне с каждой минутой зрело раздражение против Стефано. Машина хороша — ничего не скажешь, предел его мечтаний достигнут. Но ведь из-за этого его оставила такая прекрасная женщина, а ему хоть бы что…
Спустя какое-то время я уехал из Милана и долго отсутствовал. А по возвращении, как нередко бывает, отошел от старых друзей. Со Стефано мы, правда, встречались, но от случая к случаю. Он за это время сменил работу, стал хорошо зарабатывать, гонял по всему миру на своей потрясающей машине. И вроде был доволен жизнью.
Прошли годы, мы со Стефано виделись все реже, при каждой встрече я неизменно спрашивал его про жену и про машину. Он отвечал, что Фаустина с тех пор как в воду канула, а машина, конечно, превосходная, но поизносилась: то и дело требуется ремонт, а чинить некому: механики не могут разобраться в иностранном моторе.
И вот однажды я прочел в газете:
