Этот утес, высотой не более пятнадцати метров, легко было не заметить, ведь он почти сливался с обрывистой береговой кромкой. Он не был, как другие утесы, остроконечным, а, наоборот, отличался приземистой, округлой формой. На южной, ближайшей к нам стороне виднелось небольшое углубление, где плясали, уродливо сплетаясь, желтые и фиолетовые, словно восковые, тени. Лучи солнца падали почти отвесно, и в игре света и тени проступали контуры властного, страдальческого и уже тронутого тленом лица.
Из глазниц стекали застывшие пурпурные слезы. А в основании — там, где ласковые волны, накатываясь, оставляли полоску пены, — чернела небольшая щель. Когда мы подплыли совсем близко, я услышал, хотя на море было спокойно, как из черного рта-прорези доносится клокотанье волн, похожее на всхлипы.
Я попросил Крешенцо выключить мотор. Он с трудом вставил весла в уключины и начал чуть подгребать, чтобы удерживать лодку на месте. Теперь в полной тишине, под палящим солнцем, печальные, хриплые всхлипы доносились еще отчетливее.
— Правда ли, что это старый хозяин баркасов из Мессины, превратившийся в камень? — спросил я.
— Да, говорят, — почти беззвучно прошептал Крешенцо.
— А правда, что по ночам он зовет здесь сына?
— Да, говорят, — повторил мой гребец.
— Ну а правда, что всякого, кто приплывает сюда ночью, ждет потом беда?
Крешенцо безучастно посмотрел на меня, словно не понял вопроса. Лицо его под нелепой широкополой шляпой было прозрачным, как у мертвой медузы. После паузы он произнес, медленно качая головой:
— Я тоже… Тоже окаменел. Двадцать пять лет назад.
— Как, и ты… потерял сына?
Призрак кивнул.
— Его звали Джованни, — сказал он. — Мичман военно-морского флота… У мыса Матапан.
В сентябре получил я такое письмо:
