Я, пожалуй, позволю Т. немного повременить с решением вопроса, от чьего лица будет вестись рассказ. Сделать его самого рассказчиком или лишь лирическим героем автора? Могут ли меня испугать упреки в том, что я, словно бог-творец, создал его и вдохнул в него жизнь, и, следовательно, буду ли я прибегать к маскировке с помощью местоимения «я» или же спокойно воспользуюсь местоимением третьего лица единственного числа «он», полагая, что мои читатели как-нибудь разберутся и не наделят меня только за одно это атрибутами божества?
Относительно последнего пункта плана, то есть конца, наиболее уязвимого места любого романа, Т. на этот раз спокоен. (В противоположность повести и в особенности новелле или короткому рассказу роман не должен завершаться так называемым открытым концом.) Т. остается только решить, будет ли он писать роман в доме Доррансов (он считает, что ему понадобится для работы над ним от двух до трех лет) или же на свободе.
Итак, в один прекрасный день Т. кладет эту схему вместе с набросками отдельных глав в большой конверт из плотной оранжевой бумаги, который нашелся в письменном столе Уильяма, и пишет на конверте: То whom it may concern. Конечно, было бы правильнее, а по отношению к Доррансам и честнее, если бы он просто адресовал конверт своему издателю и обычным порядком сдал пакет в окошко почты на Кеннеди - плаза. Но он писатель и поэтому жаждет всего того, что неизбежно получится в результате этой мистификации: к дому Стефана Гопкинса подкатят полицейские джипы, вслед за ними появится телевизионный фургон, начнутся допросы, сообщения в прессе, интервью, фотографии — короче, скандал.
Во всей этой истории есть лишь одна закавыка: поскольку Т. описал вместо дома Дорранса дом Стефана Гопкинса, полиция окажется в полной растерянности, когда обыщет этот музей. Следовательно, Т. должен находиться в каком-то другом городе. Может быть, все же в Саванне? А Роланд Бартес в связи с этим происшествием заметит в одном из структуралистских журналов, что роман вполне логично использует для исчезновения Т. именно музей.
После нашего возвращения с полуострова Кейп-Код я часто гуляю в красивейшей части Провиденса — в его Верхнем городе, который по-своему так же завершен и так же значителен, как Динкельсбюль или Сан-Джиминьяно. Теперь уже вряд ли можно сказать, что я лишен свободы передвижения. Правда, временами
Элиза еще делает слабые попытки напомнить мне о моем положении пленника-заслышав, что я выхожу из дому, она кричит мне вслед: «Смотри, как бы тебя не узнали!»
Они решили, что во время отпуска будут рано вставать, чтобы приходить на пляж, пока там еще никого нет, но вместо этого спали долго и завтракали поздно. Дети вставали раньше, и сквозь сон было слышно, как они играют в саду за домом. Сад, собственно, был участком выкорчеванного леса, обнесенным проволочной сеткой, с несколькими кустами на нем.
После завтрака его жена пошла с детьми, двумя маленькими девочками четырех и пяти лет, на пляж. Он наблюдал, как она укладывала большую красную пляжную сумку. На ней было короткое синее платье и полотняные туфли цвета ее выгоревших белокурых волос. Ее руки и ноги были покрыты загаром.
Плас-Гамбетта, с прилегающим к ней домом, который они снимали, трудно было назвать площадью, просто обширное песчаное пространство, поросшее соснами, где шли сейчас, направляясь к дюнам, его жена и дети. Сосны бросали на них светлые тени. Дети иногда поворачивались к нему и кричали что-то. Жена тоже обернулась и помахала ему. Большие темные очки делали ее и без того маленькое и суровое лицо еще меньше и суровее.
Он направился в дом за своей книгой. Дом был безвкусно обставлен новыми, изогнутыми металлическими стульями и мебелью с дешевой полированной фанеровкой. Все это стоило 1500 франков за три недели. Жене показалось слишком дорого, но он доказал ей, что они могут себе это позволить. Он был инженером по строительству подземных сооружений, служил в строительном управлении в Дортмунде. На эту свою отпускную поездку к Атлантическому побережью он потратил немногим более месячного заработка.
Установив зонтик от солнца таким образом, чтобы тот бросал на него тень, он опустился в шезлонг, стоявший перед домом. Он предпочел бы провести свой отпуск не на морском курорте, поскольку из-за повышенной чувствительности кожи не мог проводить весь день на пляже. Да и скучно было долго лежать на песке, подстелив купальную простыню. Ему докучали песчинки и солнце, он постоянно ворочался, без конца вскакивал и бесцельно слонялся по пляжу. Только купание доставляло удовольствие. Но жена любила морские курорты, море, похоже, и девочкам ничего другого не нужно было.
