— Конечно, эфенди. Мы народ общественный по природе. Причина в том, что мы землепашцы с незапамятных времен. Мы уже были ими в ту эпоху, когда другие народы еще вели кочевой образ жизни, занимались охотой и каждый род, даже каждая семья жила особняком. А у нас, в долине Нила, с доисторических времен были оседлые поселения и процветала цивилизация. Коллективизм у нас в крови, и стремление к общественной жизни возникло в нас уже много веков назад.
Наконец поезд подошел к Даманхуру. Мухсин выглянул в окно и увидел, что на перроне его ждут бербер-дворецкий[48] и кучер, уста Ахмед. Заметив Мухсина, они подошли к вагону и закричали:
— Слава Аллаху за благополучное прибытие, бек!
— Бери вещи, Биляль, и иди вперед, — сказал кучер.
— А маленький бек?
— Я пойду с маленьким беком. Пожалуйте, бек!
Мальчик вышел из вагона и пошел по перрону, сопровождаемый слугами. Обращенное к нему слово «бек» звучало непривычно и странно, но на этот раз оно не было ему неприятно. Он даже почувствовал, что в нем шевельнулось тщеславие. Если бы Санния была здесь и все это видела и слышала!
Он сел в экипаж, запряженный чистокровными лошадьми, и, приосанившись, поехал по улицам скромного городка. Люди на тротуарах, в кофейнях и лавках смотрели на него, с удивлением спрашивая себя, что это за мальчик едет в таком роскошном экипаже.
Подъехав к дому, Мухсин увидал свою мать. Стоя на верхней ступеньке лестницы, она протянула руки, чтобы заключить его в объятия. Повинуясь горячему порыву, Мухсин бросился к ней, и они крепко обнялись. В глазах матери блестели слезы волнения и радости. Она снова и снова обнимала сына.
Потом мать стала осматривать его с головы до ног, ощупывать его руки, ноги, все тело и, наконец, с улыбкой сказала:
— Во имя Аллаха! Машалла! Ты пополнел, Мухсин.
Она повела мальчика в столовую и принялась расспрашивать про Каир, тетку, дядей. В это время появился отец Мухсина. Мальчик поспешил ему навстречу и поцеловал его руку. Он подождал, пока отец сядет, и только тогда сел сам. Отец спросил:
— Ну что, Мухсин? Как полугодовые экзамены?
Мальчик замялся.
— В этом году не было полугодовых экзаменов. Их отменили.
Отец удивленно и огорченно воскликнул:
— Отменили? Почему?
И он стал расспрашивать про уроки, учителей, про предстоявший в этом году экзамен на аттестат зрелости. Наконец мать Мухсина вмешалась и укоризненно сказала:
— Как тебе не стыдно? Неужели ты не можешь подождать, пока он хоть немного отдохнет? Спросил бы сначала про его здоровье и здоровье своих братьев. Что за невоспитанность!
Взглянув на башмаки мужа, она воскликнула:
— Опять ты их надел? Разве я не говорила тебе не носить больше этих башмаков? Не годится человеку в твоем положении ходить в таких башмаках. Обуви у тебя достаточно, зачем же ты их носишь? Ведь ты занимаешь в городе не маленькое положение.
— Я забыл, ханум, сейчас переодену. Не сердись, — сказал отец, скидывая башмаки. — Али! Али!
На его зов явился бербер, но не тот, которого Мухсин видел на станции. Он был в белом кафтане, перехваченном красным поясом. Хамид-бек приказал ему немедленно принести другие башмаки.
Мухсин рассматривал богатое убранство комнаты, дорогие ковры. Потом он почтительно перевел глаза на мать и осмотрел ее роскошное платье. Мать Мухсина тоже смотрела на него.
— Твой костюм мне не нравится, Мухсин, — сказала она.
Мухсин пробормотал что-то невнятное. Мать продолжала, критически рассматривая его одежду:
— Ты никогда не будешь похож на меня.
— Или на меня, — добавил отец и откашлялся.
Жена обернулась к нему и насмешливо воскликнула:
— Откуда такая важность, господин староста? Подумаешь, Аллах! Разве не я сделала тебя культурным человеком и приучила к роскоши?
— Аллах, что я такое сказал? — ответил муж, сейчас же отступая. — Конечно, ты, ханум, ведь ты турчанка, дочь турок.
Жена помолчала, потом задумчиво сказала:
— Как странно! Мухсин совсем не в меня. С малых лет он кричал и плакал, когда мы посылали за ним в школу наш элегантный экипаж. Помнишь?
— Феллах! Что и говорить! — ответил ее муж, завязывая шелковые шнурки дорогих башмаков.
Мухсин потупился. Он почувствовал что-то похожее на презрение, только не знал к кому: к себе или к родителям.
Подали ужин, и все сели за стол. Берберы, Биляль и Али, похожие в своих белых кафтанах, перехваченных красными поясами, на официантов из отеля Шеперд, вносили множество блюд с изысканной едой. Но Мухсину не хотелось есть, и он брал с каждого блюда по маленькому кусочку, словно исполнял тяжелую обязанность. Мать заметила это и спросила:
— Что с тобой, Мухсин? Тебе не нравится? У твоих дядюшек едят лучше?
Мальчик едва не рассмеялся, вспомнив вареные бобы и гусиную ножку, выброшенную Абдой в окно. Какими необыкновенно вкусными казались ему эти бобы, когда он ел их, сидя рядом с Мабруком, который уплетал свою порцию с блестящими от удовольствия глазами и с вожделением втягивал шедший от миски пар. «Почетный председатель», Ханфи, и все остальные тоже сидели вокруг этой миски, точно вокруг Каабы![49]