Дрожащим, взволнованным голосом произнес он несколько фраз. Он сам и все в доме очень недовольны тетей Заннубой за то, что она так поступила, но чем же он виноват, почему Санния взыскивает с него за грехи Заннубы?
— А кто тебе сказал, Мухсин, что я на тебя сержусь? — быстро спросила Санния.
Эти слова ободрили Мухсина, его тревога несколько улеглась. Придав ответу девушки более благоприятный смысл, чем следовало, он обрадованно воскликнул:
— Это правда? Ты на меня не сердишься? Я для тебя все тот же, что и раньше, до отъезда?
Санния не совсем уверенно подтвердила:
— Конечно! Чем же ты виноват!
Мухсин не обратил внимания на ее тон и с ребяческим жаром стал рассказывать о своем путешествии: как он ждал от нее письма, как вернулся и хотел сразу бежать к ней, но боялся, что она сердится. Только это помешало ему прийти сразу же по приезде. Он говорил, что им овладела горестная мысль, будто Санния совершенно его забыла и не желает видеть. Он рассказал о полных страдания днях, наступивших после его возвращения в Каир, но не осмелился ни словом упомянуть о Мустафе и его роли во всем случившемся.
Санния рассеянно слушала, опуская глаза, когда мальчик говорил о своих страданиях в разлуке с нею. Потом он упомянул об ее платке, который служит утешением ему и его дядям. Сунув руку в карман, он вдруг нащупал пачку листков. Это были стихи и послания в прозе, которые он стал сочинять после того, как было решено, что он отправится к Саннии. Он ежедневно бродил по рощам и паркам, гулял на берегах Нила. К его отчаянию примешивалась сладостная надежда. Склонный к поэзии, Мухсин раньше писал стихи и песни. Как же мог он не излить в них свои чувства теперь, когда в нем вновь вспыхнула искра надежды. Он решил отдать Саннии все посвященные ей стихи, чтобы она поняла, что таится в его сердце, как безгранично он ее любит.
Мальчик замолчал. Покраснев, он с надеждой смотрел на Саннию, ожидая ответа, но девушке нечего было сказать, и она молчала… Наконец она вяло повторила:
— Нет, Мухсин, я совсем на тебя не сержусь.
И это было все. Весь ее ответ на то, что он ей поведал… Мухсин удивился и продолжал молчать, надеясь, что она что-нибудь добавит, но Санния не вымолвила больше ни слова. Она нетерпеливо взглянула на потупившегося Мухсина, потом встала, желая, чтобы он скорее ушел, и сказала:
— Благодарю тебя, Мухсин. Будь спокоен, я ничуть не сержусь.
Мухсин почувствовал, что все его надежды рухнули. Он понял горькую истину, но, как всякий влюбленный, закрывал на нее глаза, цепляясь за безвозвратно утерянное.
— Помнишь наши уроки на рояле? — с мольбой спросил он.
— Конечно, помню, — равнодушно ответила Санния.
— А я забыл все, что выучил, и мне очень хотелось бы, чтобы ты позанималась со мной еще раз, — с отвагой отчаяния пролепетал Мухсин.
Санния опустила голову и ничего не ответила. Перед ней возник образ любимого, и она подумала, что должна теперь отдать ему всю свою жизнь. Ни одной минуты не может она посвятить никому, кроме него и мыслям о нем. В ней вспыхнул гнев, и она холодно отрезала:
— У меня нет времени.
Мухсин сделал еще одно усилие над собой и умоляюще спросил:
— Ты не хочешь, чтобы я приходил?
Санния помолчала.
— Я сейчас очень занята… — наконец ответила она.
Силы оставили Мухсина, он не мог больше сдерживаться и в отчаянии прошептал:
— Значит, сегодня я пришел в последний раз… сегодня я в последний раз тебя вижу?
Слезы брызнули у него из глаз, и он заплакал навзрыд. Санния отвернулась, притворяясь, что ничего не видит. Но Мухсин плакал все громче и громче. Тогда девушка сурово сказала:
— Что с тобой, Мухсин? Ты же не ребенок, стыдись.
Но Мухсин уже не владел собой. Он продолжал рыдать и умолять. Прерывающимся от слез голосом уверял он девушку, что не может жить, не видя ее. Да, ему нужно лишь это, ведь он живет только ею. Она может любить Мустафу или кого угодно, он не станет между нею и ее счастьем, ведь ее счастье — его счастье. Пусть она только не лишает его возможности ее видеть. Разве это так много, разрешить ее видеть? Ей это ничего не стоит, а для него в этом вся жизнь.
Он все молил и молил, безнадежно, отчаянно, задыхаясь от слез. Поняв, что его не остановишь и не заставишь замолчать, Санния не прерывала его. Она подошла к окну и раскрыла ставни. Она уже не слышала ни одного слова.
Наконец мальчик замолчал в полном изнеможении. Подняв голову, он увидел, что та, от которой он ждал внимания и сочувствия, смотрит в окно, краснея и пленительно улыбаясь. Он, разумеется, знал, кому предназначалась эта улыбка.
Тогда Мухсин почувствовал, что девушка у окна — не прежняя Санния. Закрыв ставни, она повернулась к нему. На ее лице еще блуждала улыбка, грудь порывисто вздымалась. Увидев, что Мухсин стоит с заплаканными глазами, она нахмурилась и недовольно сказала:
— Ты все еще хнычешь? Разве ты для этого пришел?
Мухсин понял, что все кончено и надо уходить. Санния подошла к нему и холодно спросила:
— Ты уходишь?
Собрав всю силу воли, чтобы казаться спокойным, Мухсин ответил: «Да, ухожу», но продолжал стоять неподвижно, как статуя.