Оговорюсь заранее: я до сих пор не женат вовсе не оттого, что решил держаться уговора, заключенного моим отцом и дядюшкой Ха, когда сам я был еще ребенком. Просто так сложились мои обстоятельства.
В пятьдесят пятом, тринадцатилетним подростком отправили меня на Север. И в следующем же году я уехал в Советский Союз, в Москву; поселился я там в интернате для учеников-вьетнамцев, занимался по школьной программе и учился в техникуме. После выпускных экзаменов был послан продолжать образование на геодезический факультет. Вот и прожил я в дружеской стране девять лет подряд. Окончив институт, вернулся на родину, а три года спустя меня снова направили за границу — на сей раз в Чехословакию — учиться в аспирантуре. Возвратился я, и вскоре началось весеннее наступление семьдесят пятого года; операция «Хо Ши Мин» завершилась освобождением Сайгона и всего Юга.
Так прошли годы. Не то чтобы мне некогда было и подумать о женитьбе, обзаведенье семейством. Нет, меня целиком захватила другая страсть — живопись. Рисованием увлекся я с малолетства, когда был на Юге, в партизанской зоне. Тогда, само собою, это ни к чему не привело. Но потом, студентом уже, встретил я настоящего художника — он вел у нас курс начертательной геометрии и был профессором Института имени Сурикова. Заметив мое пристрастие к живописи, он привязался ко мне и рекомендовал в одну из студий своего института. Вот я и стал, кроме общеобразовательных дисциплин и геодезии, заниматься еще и живописью. Рисовал днем и ночью. Получу диплом геодезиста, совсем уж было решил я, и попрошусь остаться в Москве года на два-три, закончу курс и в Художественном институте. Но к тому времени янки развязали ожесточенные военные действия не только на Юге, но и на Севере. А в войну каждый человек на счету, мог ли я, зная об этом, задерживаться за границей. Я вернулся домой и начал преподавать в Ханойском политехническом институте; затем, как я говорил уже, меня послали в Чехословакию — учиться в аспирантуре. Древняя Прага вновь пробудила во мне страсть к живописи. Как знать, не это ли мое увлечение не оставило места для матримониальных планов?
Приехав из Праги, я был назначен на работу в управление геодезии и картографии при канцелярии премьер-министра. Вскоре был освобожден Далат, в этом городе находился картографический отдел Генштаба марионеточной сайгонской армии. Наши военные картографы сразу освоили его архивы, и материалы, собранные ими, были использованы при проведении операции «Хо Ши Мин». А на следующий год меня самого командировали в этот картографический центр вместе с группой специалистов из канцелярии премьер-министра, они должны были изучить различные стороны положения в Далате.
На мою долю выпало не так уж много работы. Покончив с делами, я получил разрешение съездить к себе на родину в Биньтхуан. Сами-то родители мои были выходцы из Куангбиня, но судьба занесла их сюда, в Биньтхуан; отец работал письмоносцем на почте в Хоада, здесь-то я и родился.
Места эти запомнились мне сплошными песчаными пустошами, похожими на побережье Куангбиня. Перед тобой, если стать лицом к морю, нескончаемые желтые дюны; а позади тоже пески, только белые, убегают к самой опушке невысокого леса, окаймляющего подножие Долгих гор — Чыонгшон. Дорога номер один, достигнув здешних мест, тянется меж рядами тамариндов и малолюдными деревушками. Почтовое отделение Хоада помещалось в прямоугольном кирпичном домике у обочины. За ним притулился домишко еще поменьше, крытый листьями пальмы, где жили отец с матерью.
Теперь ничего этого я не нашел. Проехав Виньхао и Шонглаунгшонг, за перекрестьем дорог в Фанрикыа по обе стороны шоссе видишь стоящие чуть не вплотную дома, — правда, тоже небольшие, одноэтажные, и лишь за базаром Лэу начинаются настоящие широкие улицы с домами в два и три этажа, заслонившими напрочь безлюдные и пустынные прежде береговые пески. Виды эти ничуть меня не обрадовали, здесь не сохранилось и следов моего детства. Родителей давно уже не было в живых, да и из родни никого не осталось. Так что задерживаться мне было незачем.