Рядом с почтой стоял когда-то еще один кирпичный домик — такой же приземистый, только чуть подлиннее, в нем было две комнаты. Там помещалась больница Хоада. Неподалеку, тоже на задворках, ютился другой крытый листьями домишко, тут жил дядюшка Ха с женой; оба работали в больнице: он — санитаром, она — уборщицей. На безлюдье, среди песков и тамариндов, семьи наши как-то сразу сблизились, подружились и во всем помогали друг другу. Тем временем нагрянула революция, потом началась война с французами. Отец сперва работал у нас, в Хоада, потом ушел воевать. Мы с матерью остались дома. Она ходила теперь по утрам в Фанрикыа, покупала у рыбаков свежую рыбу и со всех ног поспешала на базар перепродать улов; на скудную выручку ее мы жили вдвоем и платили за мое обучение. Дядюшка Ха с женой тоже остались было на старом месте, но затем перебрались в Фантхиет. Сам я тогда, по малости лет, ничего толком не понял; а когда мне пошел восьмой год, мать умерла, и отец забрал меня в партизанскую зону. Со временем он объяснил мне, что дядюшка Ха был оставлен в Хоада для подпольной работы, но попал под подозрение, за ним начали слежку, и, чтобы избавиться от нее, дядюшка с женой переехали в Фантхиет. Там у них родилась дочь, была она младше меня лет на пять или шесть. Сам я ее никогда не видел, знал только ее имя — Лан.
На партизанской базе я стал учиться дальше и выполнял всякую мелкую работу: клеил конверты, бегал с бумагами по учреждениям. Потом меня вместе с другими детьми кадровых работников и революционеров удалось переправить на Север. В последнюю ночь отец наставлял меня и говорил о разных вещах, которые я не должен был забывать. В том числе, он рассказал и про семью дядюшки Ха. Оказывается, перебравшись в Фантхиет, он продолжал работать на нас. Доставал в аптеке, куда он устроился продавцом, лекарства и пересылал их партизанам. Отец как раз и поддерживал с ним связь. Однажды дядюшку арестовали, но хозяин аптеки дал взятку, кому следует, и его отпустили. Отец обещал, как только представится случай, сообщить мне адрес дядюшки Ха, чтобы я мог посылать им с женой письма. Но исполнить эту его просьбу я так и не смог: через два года отец, шедший на задание в Тхаптям, попал в засаду и был убит.
Помню, в ту давнюю ночь он все расхваливал мне семейство дядюшки Ха. Они, мол, из бедняков, как и мои родители; потом судьбы наших семей сложились по-разному, но все мы боремся с врагом. Я у отца с матерью единственный сын, и Лан у дядюшки с тетушкой тоже единственная дочь, поэтому отцы наши уговорились породниться, выдав нас друг за друга. Тогда я пропустил его слова мимо ушей, но потом, вспоминая наш разговор, находил их забавными и трогательными. Надо же, ну и старики, — вроде оба революционеры, воевали, мой отец, ко всему вдобавок, партиец, кадровый работник, а все рассуждают на старый лад. Но я каждый раз волновался, представляя себе, как родитель мой вызывает тайком дядюшку Ха в лес или на прибрежные дюны и они, обсудив очередное задание, долго уговариваются — истовые мечтатели — о том, как устроить получше наше будущее…
Впрочем, я и сам иногда предавался иллюзиям. Ни разу не видев Лан, я никак не мог представить, какова же она воочию. Помню, правда, отец говорил, мол, у себя, в Фантхиете, она тоже ходит в школу, очень усердна, послушна. Я с удивительной ясностью восстанавливал в памяти обличье дядюшки Ха и его жены, какими они были в пору нашего соседства, но ухищрения эти ничуть не помогали мне воссоздать внешность их единственной дочери. И все-таки я иногда спрашивал себя: как же мы встретимся потом с Лан?.. Я воображал ее бесстрашной подпольщицей, диверсанткой, партизанкой, действующей в городке Фантхиет. Был еще один вариант: Лан удалось вырваться за кордон оккупантов, она — активистка, видный работник. Мы случайно встречаемся с нею на партизанской базе в освобожденном районе во время делового совещания и, разговорившись, вдруг узнаем друг друга… Временами я допускал и такую мысль: она уже замужем, обзавелась детьми; муж ее — наш боевой соратник. А что, если он просто адвокат, врач или делец? Или — это были уже крайние предположения — служит в сайгонской армии, в полиции, в охранке? Он — штаб-офицер, генерал? Ну, а сама Лан — не приохотилась ли к легкой жизни? Не избрала ли какое-нибудь недостойное занятие: скажем, стала певичкой, спекулянткой? Или ее закружил и унес мутный поток преступности и разврата, бурлящий в оккупированных городах?.. Но, честно говоря, я редко задумывался обо всем этом, всплывает мимолетное воспоминанье и тотчас исчезает. Чаще всего щемящие мысли о доме приходили в Москве по вечерам, когда на заснеженную землю опускались сумерки. И еще я, бывало, тосковал по родным местам, встречая рассвет на Карловом мосту над Влтавой и любуясь молоденькими пражанками. Словом, и я лелеял иногда радужные мечты!..