Верблюжонок
Это все из-за вас.
Кот
Вот те раз.
Я хочу вам доставить развлечение,
Сам остаюсь для лечения,
Даю вам билеты
На лучшие ленты,
На самые передние места —
Вы оскорбляете Кота!
Вызываю вас на дуэль! Где пистолеты?
Слоненок
Вы нам дали вчерашние билеты.
Верблюжонок
Вчерашние, уже негодные.
Кот
О неблагодарные! О неблагородные!
Идут в кино. А меня укладывают
в постель!
Дуэль, дуэль!
Мы, коты, когда задеты,
Презираем канитель,
Вынимаем пистолеты,
Вызываем на дуэль!
Ха-ха-ха! Пиф-паф, пиф-паф!
Вы узнаете, кто прав!
Убедиться не хотите ль,
Как мы бьем в любую цель!
Извинитесь, оскорбитель,
А не то — дуэль, дуэль!
Ха-ха-ха! Пиф-паф, пиф-паф!
Вы узнаете, кто прав!
Слоненок
Он, кажется, действительно
рассердился.
Кот
Теперь я убедился,
Что не обойтись без поединка.
Поглядим-ка!
Становитесь, Слоненок! Где ваш
пистолет?
Слоненок
У меня его нет.
Кот
Вы боитесь! Верблюжонок,
проявите отвагу!
Берите шпагу!
Верблюжонок
У меня нет шпаги.
Кот
Бедняги!
Испугались? Дрожите?
Сейчас убежите?
Ха-ха-ха! Пиф-паф, пиф-паф!
Вы узнаете, кто прав!
Слоненок
Постойте, Кот. У меня есть два
игрушечных ружья.
И я
Готов с вами сразиться.
Верблюжонок
Он вас не боится.
Кот
То есть как — не боится?
Нет, это не годится…
И потом,
У нас со слоном
Неравные шансы. Я маленького
роста, а вы большого.
Слоненок
Что ж такого!
В меня легче попасть.
Кот
Но в меня тоже можно попасть.
И тогда я могу пасть
На дуэли.
Ишь, чего захотели!..
Я — за мир!
А билеты перепутал кассир.
Он дал билеты не на то число.
А я за вас болел так тяжело!
Ел горькие пилюли, терпел уколы!
И вас освободили от школы
На три дня.
И все из-за меня.
Но пускай! Как говорится,
Я предлагаю мириться.
Как не стыдно! Из-за пустяка вы,
так сказать,
Готовы были меня растерзать!
Верблюжонок
Нет, Кот. Это вы дали нам
убедиться,
Что с вами не стоит водиться.
Кот
Это я с вами не вожусь
И ухожу-с!
Слоненок
Ушел. А все же с ним было чуть-
чуть веселее.
Верблюжонок
Пойдем погуляем.
Слоненок
Так я же болею.
Верблюжонок
И долго думаешь лечиться?
Слоненок
Нет. Завтра пойду учиться.
Как плохо жить без школы,
Совсем помрешь от скуки,
Да здравствуют науки!
Да здравствуют науки —
Задачки,
Сочинения
И физика!
И химия!
Займусь-ка лучше ими я,
Займусь-ка лучше ими я.
1981
Портреты
Поэт, мастер, учитель
Летучее, легкое имя — Антокольский, в котором и ток, и поток, и токай...
Он родился поэтом, и всегда для него это было самое главное. Сильнее напастей и бед, потерь и утрат.
Более полувека в России звучат его стихи. Более полувека на поэтической эстраде появлялся небольшой и стремительный Павел Григорьевич и бросал в зал энергичные, полнозвучные строфы своих стихотворений и поэм. И читатель стиха радостно отзывался ему, ровеснику всех поэтических поколений советской поэзии.
Он не играл в сильную личность, пророка или судью. Он всегда весело играл словом. Он весь раскрывался в слове. Оно — его жизнь, его боль и радость.
Но он не игрушка словесной стихии. Он мастер. Он умело управлял цепными реакциями поэтической речи. Он умел и в самом эксперименте сохранить истинный накал чувств. Он все умел в поэзии.
Этого одного достаточно, чтобы назвать его учителем. Но он учитель и в прямом смысле. Он учитель сердечный и добрый. Учитель без учительства и лишней назидательности. Ему обязаны дружбой, помощью, участием и советом десятки начинающих, созревающих и уже зрелых поэтов нашего времени. Он жил в окружении учеников, ставших друзьями.
Все мы с юности знаем наизусть «Санкюлота», «Франсуа Вийона», строфы из «Сына», стихи о Пушкине. У каждого свой выбор. Есть из чего выбирать.
Поэзия живет не от юбилея к юбилею, а от свершения к свершению.
Старик
Удобная,
теплая шкура — старик.
А что там внутри, в старике?
Вояка, лукавец, болтун,
озорник
Запрятан в его парике.
В кругу молодых,
под улыбку юнца, Дурачится дьявол хромой.
А то и задремлет,
хлебнувши винца,
А то и уедет домой.
Там, старческой страсти
скрывая накал, Он пишет последний дневник.
И часто вина подливает
в бокал —
Вояка, мудрец, озорник.
1977
Из третьего воспоминания
Первое воспоминание — облик, второе — слова и поступки. Но все это отрывочно, разбросанно, и с чем- то перемешано, и принадлежит тебе одному, как дневник, пока не сложится в третье воспоминание — воспоминание о нравственном значении личности. И тогда внешние черты, слова и поступки, как стальные опилки в магнитном поле, вдруг расположатся по силовым линиям в некий чертеж. И тогда же вдруг обнаружится бедность первого и второго воспоминаний. Потому что они принадлежат лишь тебе одному, как дневник. А там, в силовом поле, другие совсем единицы измерения — масштабы общественные. И твои дневниковые воспоминания — лишь крупицы, обозначающие очертания чего-то более важного, того, что сразу и не прояснишь для себя, потому что память накапливает непроизвольно и случайно. А если с самого начала — произвольно и предвзято, то такому дневнику не хочется верить...
