Люблю твое лицо — оно непристойно и дико,Люблю я твой чин первобытный,Восточные губы, челку, красную кожуИ всё, что любить почти невозможно.Как сросся ты со своей неуклюжей собакой,Из угла вдруг залаешь громко внезапноИ смущенно глядишь: «Я дикий,Некомнатный, вы извините?..»Но страшно в твоей мастерской: собака,Прожженные трубки, ненужные книги и девичьих статуйОт какого-то ветра загнутые руки,Прибитые головы, надломленные шеи, —Это побеги лесов дремучих,Где кончала плясать Саломея…Ты стоишь среди них удивлен и пристыжен —Жалкий садовник! Темный провидец!
Февраль 1915
<p>11. «Горбится, мелкими шажками бежит…»</p>
Своя
Горбится, мелкими шажками бежитТуда и обратно.Тонкие пальцы от всех обидСкручены как-то.Раздумчивый глазИ усмешка:Кое-что знаю про вас,Все мы здешние, все мы грешные!Жизнь нелегка,И очиститься нечем.Убьешь паука —Отойдешь и повесишься.Поглядит и бежит куда-то —Туда иль обратно.И, отвисшие, к ночи засохшие(От молитвы иль только от страсти скрытой?),Жадно ловят комнатный воздухГубы семита.
Июнь 1915
<p>62. КАНУН</p>На площади пел горбун,Уходили, дивились прохожие:«Тебе поклоняюсь, буйный канунЧерного года!Монахи раскрывали горящие рясы,Казали волосатую грудь.Но земля изнывала от засухи,И тупился серебряный плуг.Речи говорили они дерзкие,Поминали Его имена.Лежит и стонет, рот отверст,Суха, темна.Приблизился вечер.Кличет сыч.Ее вы хотели кровью человеческойНапоить!Тяжелы виноградные гроздья.Собран хлеб.Мальчик слепого за руку водит.Все города обошли.От горсти земли он ослеп.Посыпал ее на горячие очи,Затмились они.Видите — стали белыми ночиИ чернью покрылись дни.Раздайте вашу великую веру,Чтоб пусто стало в сердцах!И, темной ночи отверстые,Целуйте следы слепца.Ничего не таите — ибо времяПричаститься иной благодати!»И пел горбунок о наставшем успенииЕго преподобной матери.
Февраль 1915
<p>63. НАД КНИГОЙ ВИЙОНА</p>Бедный мэтр Франсуа!В таверне «Золотой осел» сегодня весело.Пришел, усмехнулся даме(Все мы грешные!),Кинул на стол золотое экю.На твоем ЗавещанииТри повешенных.И горек твой дарМоей печалиВ этот желтый и мокрый март,Когда даже камень истаял.Пошел — монастырский двор,И двери раскрыты к вечерне.Маленький чертШилом колет соперника.Всё равно!Пил тяжелое туренское вино.Ночи лик клонился ниже.Пели девы: «Вот Он! Вот Он!»Петухи кричали. ТриждыОт Него отрекся Петр.
