Я любил ветер верхних палуб,Ремесло пушкаря,Уличные скандалыИ двадцать пятое октября.Я любил в кофейнях гулящих,Дым, спирт, зной.Меня положат в продолговатый ящикДышать прохладной сосной.Чопорно лягу в жесткой манишке,Свидетель стольких измен,Подобно Самуилу, Саулу, мертвым и лишним,Судить двенадцать колен.За то, что лоцман, вспомнив пристань,Рано повернул свое колесоИ все сердца ушедших на приступОстыли, как за ночь песок.Тебя и вас, любимых и любивших,За то, что вы, полюбив уют,Осудили вот здесь, под этой манишкой,Нежность и ревность мою.Тогда, преисполнены страха,В глубь земли и в глубины летВы меня опустите, как тяжелый якорь,Чтоб самим устоять на земле.
Июль или август 1922
<p>124. «Так умирать, чтоб бил озноб огни…»</p>Так умирать, чтоб бил озноб огни,Чтоб дымом пахли щеки, чтоб курьерский:«Ну, ты, угомонись, уймись, нишкни», —Прошамкал мамкой ветровому сердцу,Чтоб — без тебя, чтоб вместо рук сжиматьРемень окна, чтоб не было «останься»,Чтоб, умирая, о тебе гадатьПо сыпи звезд, по лихорадке станций, —Так умирать, понять, что гам и чай,Буфетчик, вечный розан на котлете,Что это — смерть, что на твое «прощай!»Уж мне никак не суждено ответить.
1923
<p>125. «Не нежен, беженцем на тормоз…»</p>Не нежен, беженцем на тормоз,И на рожон, забыв зады,Вытряхивая ворох формулО связи глаза и звезды,О связи губ, тех, что голубят,Что воркот льют, когда ты люб, —Тарарабумбий на раструбеВзбесившихся под утро труб.Любовь — чтоб это было мясо,Чтоб легче в гроб, чтоб глох, покаНе станут вздохи астмой, басомМатросского грузовика.Врозь ноги. Пули тороваты.На улице любой лови —Он снова тянется, кильватерОгульной крови и любви!От жарких наволок, от славыВот в эту рань, где красный дом,Средь форток, штор и мертвых лавок,Орет, пробитый сквозняком.Молочниц пар. Мороз. Но гарус,Но роза — за угол, и вотОна уж бомба, гомон, яростьИ хор у городских ворот.На смену, ненависть! До пушек!Крути фитиль, вой матом, пой!Как та, врываясь в глушь подушек,Тяжелой, теплой и слепой.
