Настанет день, скажи — неумолимо,Когда, закончив ратные труды,По улицам сраженного БерлинаПройдут бойцов суровые ряды.От злобы побежденных или лестиСвоим значением ограждены,Они ни шуткой, ни любимой песнейНе разрядят нависшей тишины.Взглянув на эти улицы чужие,На мишуру фасадов и оград,Один припомнит омраченный Киев,Другой — неукротимый Ленинград.Нет, не забыть того, что было раньше.И сердце скажет каждому: молчи!Опустит руки строгий барабанщик,И меди не коснутся трубачи.Как тихо будет в их разбойном мире!И только, прошлой кровью тяжелы,Не перестанут каменных валькирийКогтить кривые прусские орлы.
1942
<p>213. МОРЯКИ ТУЛОНА</p>Скажи мне, приятель, мы склянки прослушали?Мы вахту проспали? Приятель, проснись!А рыбы глядят, как всегда равнодушные,И рыбы не знают, что значит «проснись».Я помню в Тулоне высокое зарево,Как нас захлестнула большая волна.Скажи мне скорее: где наши товарищи?Я слезы глотаю, а соль солона.Куда мы ушли? И хватило ли топлива?Чужие солдаты на борт не взошли.Любимая Франция, нами потопленыБольшие, живые твои корабли.В Бретани — старушка. Что с матерью станется?Глаза дорогие проплачет она.Скажи мне, где наша любимая Франция?Какая ее захлестнула волна?Но вот средь густого тумана, как в саване,Со дна подымаются все корабли.Идем мы, приятель, в последнее плаванье,Идем за щепоткой французской земли.Вот пена взлетает веселыми хлопьями,Огонь орудийный врезается в ночь,И, голос услышав эскадры потопленной,Чужие солдаты кидаются прочь.А девушки нам улыбаются с берега,И сколько цветов, не смогу я сказать.Ты знаешь, приятель, мне как-то не верится,Что я расцелую родимую мать.Скажу ей: три года я плавал на «Страсбурге»,Там много осталось хороших ребят.А рыбы вздыхают кровавыми жабрами.И рыбы на нас равнодушно глядят.
