Бывала в доме, где лежал усопший,Такая тишина, что выли псы,Испуганная, в мыле билась лошадьИ слышно было, как идут часы.Там на кровати, чересчур громоздкой,Торжественно покойник почивал,И горе молча отмечалось воскомДа слепотой завешенных зеркал.В пригожий день, среди кустов душистых,Когда бы человеку жить и жить,Я увидал убитого связиста, —Он всё еще сжимал стальную нить,В глазах была привычная забота,Как будто, мертвый, опоздать боясь,Он торопливо спрашивал кого-то,Налажена ли прерванная связь.Не знали мы, откуда друг наш смелый,Кто ждет его в далеком городке,Но жизнь его дышала и гудела,Как провод в холодеющей руке.Быть может, здесь, в самозабвенье сердца,В солдатской незагаданной судьбе,Таится то высокое бессмертье,Которое мерещилось тебе?
1942
<p>224. «Я помню — был Париж. Краснели розы…»</p>Я помню — был Париж. Краснели розыПод газом в затуманенном окне,Как рана. Нимфа мраморная мерзла.Я шел и смутно думал о войне.Мой век был шумным, люди быстро гасли.А выпадала тихая весна —Она пугала видимостью счастья,Как на войне пугает тишина.И снова бой. И снова пулеметчикЛежит у погоревшего жилья.Быть может, это всё еще хлопочетОграбленная молодость моя?Я верен темной и сухой обиде,Ее не позабыть мне никогда,Но я хочу, чтоб юноша увиделПростые и счастливые года.Победа — не гранит, не мрамор светлый,В грязи, в крови, озябшая сестра,Она придет и сядет незаметноУ бледного погасшего костра.
1942
<p>225. «По рытвинам, средь мусора и пепла…»</p>По рытвинам, средь мусора и пепла,Корова тащит лес. Она ослепла.В ее глазах вся наша темнота.Переменились формы и цвета.Пойми, мне жаль не слов — слова заменят,Мне жаль былых высоких заблуждений.Бывает свет сухих и трезвых дней,С ним надо жить, он темноты темней.
Лето 1943
<p>226. «Был дом обжит, надышан мной…»</p>Был дом обжит, надышан мной,Моей тоской и тишиной.Они пришли, и я умру.Они сожгли мою нору.Кричал косой, что он один,Что он умрет, что есть Берлин.Кому скажу, как я одна,Как я темна и холодна?Моя любовь, моя зола,Согрей меня! Я здесь жила.
Между октябрем и декабрем 1943
<p>227. «В росчерк спички он, глумясь, вложил…»</p>В росчерк спички он, глумясь, вложилВсю тоску своих звериных сил.Темный, он хотел поджечь века.Жадная обуглена рука.Он сгорел в осенней тишинеНа холодном голубом огне.
Между октябрем и декабрем 1943
<p>228. «Всё взорвали. Но гляди — средь щебня…»</p>
