Приговор доктора из Торни быстро облетел село. На этот раз мать Жофи, прежде чем выйти на улицу, не стала по обычаю придавать лицу своему непроницаемый вид, не старалась и двигаться так, как это приличествует старой женщине. По распустившимся ее морщинам струйками стекали слезы, она судорожно сжимала на груди теплый платок и то припускалась чуть не бегом, то останавливалась прямо посреди улицы. Ее ботинки скользили по грязи, она даже не подхватила юбку — пусть себе колотит по щиколоткам намокший подол, — и прерывистое ее дыхание, сталкиваясь со сдавленными всхлипами, рождало странные икающие звуки. Ей и раньше случалось изведать то душевное состояние, в каком находилась она сейчас. Застав однажды своего мужа с батрачкой, она страдала, пожалуй, еще сильнее — но возвращалась в тот день с виноградников со спокойным, непроницаемым лицом и приветливо здоровалась с каждым, кто выглядывал из-за забора. Она и теперь вполне могла бы совладать с собой, но на сей раз обычай требовал от нее иного — чтобы она вот так, растрепанная, не помня себя, бегом пробежала через все село, неся домой весть, которая столь ужасна, что даже такая почтенная, исполненная достоинства особа забыла о всяких приличиях. И люди, конечно, обратили внимание на старуху, потерянно бежавшую по улице. Те, что не были с ней близко знакомы, оборачивались вслед и гадали, что могло стрястись у Кураторов; другие останавливали ее вопросом «что случилось?» и, спросив, заранее строили жалостливые лица. Те, кто слышал уже о болезни Шаники, заступали ей дорогу, ожидая известия о смерти: «Уж не беда ли пришла?» — широкие их ладони раскрывались, готовые к сочувственному пожатию. Кураторша останавливалась с каждым, рассказывала, что бедняжка совсем плох, уже и торненский доктор от него отказался, а потом просила: уж вы не сердитесь на меня, старуху, спешу я… муж-то еще ничего не знает. Ума не приложу, как и сказать ему, очень он любил этого мальчонку. «Бедная Жофи, вот уж кому достается», — говорили ей на прощанье, и Кураторша на бегу соглашалась: «Достается, ох как достается бедной моей доченьке». Спотыкаясь и скользя торопливо по грязи, она делала еще несколько шагов, пока не перехватывали ее новые знакомые. И каждому повторяла одно и то же, как будто это была ее первейшая обязанность. Иной раз даже голос повышала, чтобы слышали и прохожие, которые, остановившись чуть поодаль, с любопытством посматривали на взволнованных собеседников. Если бы она семенила себе потихоньку, то быстрей оказалась бы дома, чем вот так — то бегом, то торчком, — но в глазах Кураторши эти задержки со встречными и поперечными были ее долгом, точно так же как долгом было, торопливо распрощавшись с любопытствующими, бежать дальше на старых, непослушных ногах. Она вжилась уже в страшную весть, что несла с собой, и этот спотыкающийся бег по улице, и обрывки слов, фраз — все имело прямое отношение к прерывистому ритму захватившей ее стихии: так утихает, чтобы снова взреветь, ураган. Когда она повернула к дому, вид у нее был такой, будто за нею гнались; она припала к столбу галереи, работница поспешно подставила стул. И, завидев мужа, прибежавшего из сарая с вилами в руках, старуха единым духом выпалила то, о чем «не знала, как и сказать»:
— Не жилец он, не будет у нас нашего внучка!