— Свиньи, — возмущается Натали, — я хоть и пьяна, но вы зашли уж слишком далеко под моим кровом.
— Да успокойтесь же, юфрау, — говорит Ио, потом добавляет: — Натали.
— Это же игра, — неслышно говорит Лотта. Но это не игра.
Альберт потихоньку долго чертыхается.
Тилли, с пылающими щеками, подмигивает Лотте, как женщина женщине, сообщнице в таких делах, когда мужчина, этот зверь, поднимает голову.
— Да, — говорит Лотта.
Жанна поворачивается к ней. Сейчас она расслабленная и гибкая, помолодела на десять лет.
— Что это такое? Ты угадала?
— Мне все равно, что бы там ни было, — кричит Натали, — но это неприлично.
— Не надо, — говорит Ио, — у них и в мыслях не было ничего дурного. — Он протягивает ей бокал, а она жалуется, оттаивает:
— Правда?
— Что бы это могло значить? Ты угадала, Натали? — Ио обхаживает ее, унимает, помогает прийти в себя, побуждает ее спросить с улыбкой:
— А ты угадал?
— Нет, — говорит он.
— Это что-то такое, — объясняет Альберт, — что регулярно разыгрывают в «Гавайях». — И все хихикают, ну и шутник же этот Альберт! Один Клод не смеется. Его блуждающий, ищущий взгляд цепляется за Лотту. Бертаатье сразу подметила, что у него не в порядке щитовидная железа, но Лотта уверена, что одной больной щитовидки мало, чтобы так выбить парня из колеи, он совсем свихнулся.
— Рождение Афродиты, — такое объяснение дает Жанна.
— Кого?
— Афродиты. Мы заслужили бутылку…
— А кто это такая? — интересуется Тилли (и Лотте интересно тоже).
Пока распивается выигранная бутылка, Клод растолковывает, что и как, но Лотта ничего не понимает в этом чуждом ей мире, который от нее так далек, в мире киноартистов, фокусников, богов, длинноволосых бородатых чужаков, с которыми иногда общается Клод, что дает ему право презирать их всех, и в особенности Лотту, да нет, не презирать, а просто не замечать.
Из семени, извергнутого Посейдоном, родилась богиня Жанна Афродита Хейлен, богиня с желтыми кошачьими глазами, в которых нет и намека на грехи, сожаления, муки совести, терзающие семейство Хейлен, на чувство стыда, охватывающее Антуана по вечерам, когда он с Лоттой наедине сидит, скованный своим вожделением, как цепью. А колыхание Жанны, оказывается, символизировало морскую стихию.
— Стоп, — говорит Ио. Он поднимает правую руку, случайный наблюдатель на судебном заседании или при чтении катехизиса. — Стоп, здесь совершается обман.
— Я тоже так думаю, — немедля подхватила Натали.
— Обман крупного масштаба.
— Почему обман? — Голос Клода режет слух.
— Ты в самом деле поверила, — обращается Ио к Жанне, которая сидит, задрапировавшись в восточный батик[146], принадлежавший, как слыхала Лотта, брату Ио, миссионеру, — что все разыгранное здесь вами было рождением Афродиты?
— Клод мне так объяснил, — говорит Жанна.
— Ах вон оно что. — Ио, учитель, отец, пастор, обращается к этой бледной немочи. — А где ты об этом слышал?
— Это же всякому известно.
— Ошибаешься, — говорит Ио.
Альберт, законный отец, прокашливается.
— Существует, мой мальчик, — продолжает отец Ио, — более старая и оригинальная версия. — Затем сыплются слова из лексикона семинарии, термины с розовых страниц иллюстрированного Ларусса, непонятные и пугающие, Лотта говорит себе, что лучше не вдумываться, да, лучше просто слушать, как этот садист-всезнайка втолковывает юнцу, что, когда Кронос (кто это?) спал на берегу моря, его кастрировали другие боги и бросили «тестикулы» в воду, отчего море начало вздыматься, пениться и шуметь, тогда и возникли волны, из которых родилась Афродита.
— Ай-ай-ай, мои тестикулы! — завопил Антуан. А как же иначе.
Клод неожиданно хватает себя за загривок, пытается смягчить эффект этой новости.
— Старая версия, это еще ничего не доказывает.
— Чем старше, тем лучше, а, Тилли? — говорит Антуан.
Против насмешливо бормочущего Альберта, против удивленной и разочарованной Жанны, против клоунов Тилли и Антуана, против торжествующего, гнусного выступления Ио нет никакого противоядия. Клод больше не в силах держать себя в руках и срывается на крик.
— Почему ты всегда против меня? — вопит он.
Ио возражает:
— Неправда, — затем: — Я совсем не против тебя. — Но его последние слова заглушает бессвязный, почти бессловесный, пронзительный крик юноши.
— Нет, ты против меня, ты хочешь, чтобы я умер, ты и все остальные!
— Это неправда! — визжит Натали.
Клод вне себя ударяет плоской ладонью по боковой стенке буфета, три-четыре раза подряд. Он озирается, словно ищет оружия, но никакого оружия нет.
— Все до одного! Без исключения!
И убегает. Дверь хлопает так, что летят искры. В наступившей тишине Ио прокашливается. Слышны удаляющиеся шаги, все быстрее, ветер шумит в кронах деревьев, Лотта чувствует биение пульса в висках.
— Мне очень жаль, — хрипло произносит Ио.
Альберт включает транзистор, и в комнату врывается бешеный танцевальный ритм, но никто не шевелится.
— Мне тоже, — говорит Жанна.