И хотя Джакомо даже не повернулся в сторону дома и ничего не объяснил, Клод понял: «он» — это Ио. Всюду и всегда — Ио. Насчет Ио просто невозможно сказать ничего такого, с чем нельзя было бы тотчас же не согласиться. Да, он скуп. Но и покутить любит. Взять хотя бы его вина, напитки, специальное кресло для послеобеденного отдыха, для которого сгодилось бы и обыкновенное кресло. Что же еще можно сказать насчет Ио? По-свойски радушен и в то же время чуждается людей, живет затворником. Нет ни одного хорошего качества и ни одного порока, которого он не проявил бы за долгие годы жизни с Натали. Клоду трудно определить, что еще он думает насчет Ио, да он и не хочет больше думать об этом.
— Идем, — говорит он.
— Я подожду здесь, пока ей не надоест капризничать.
— Тебе придется долго ждать.
— Буду ждать сколько надо.
— Но откуда ей знать…
— Она прекрасно знает, что я сижу здесь и жду ее, — говорит Джакомо уныло, как бы против желания.
— Мудак, — говорит Клод.
Они сидят молча.
— Что вы ели за обедом? — спрашивает Джакомо.
— Баранью ногу с цветной капустой под белым соусом.
— Баранину в такую погоду есть вредно, — говорит Джакомо. — Бельгийцы очень долго не стригут овец. Овцы мучаются, в шерсти у них заводятся насекомые, шерсть налезает на глаза, сотни паразитов сосут у них кровь.
— Им все равно на бойню, — говорит Клод.
— Как хочется чашечку кофе, — вздыхает Джакомо. — Без кофеина. В ее сумочке лежит пачка моего кофе.
— Давай.
— Тебе легко, Клод. Валять дурака и ни о чем не думать. Ты не знаешь, что такое любить, даже вопреки здравому смыслу.
— Ты прав, — отвечает Клод. — Это занятие для тебя.
— Ты за меня не волнуйся, — вскипает Джакомо.
Клод наклоняется к нему, кладет руку на опущенное круглое плечо сидящего рядом человека.
— Прости меня, — говорит он.
Джакомо делает вид, что не слышит.
— Мы с тобой просто смешны. — Клод судорожно хватает ртом воздух, на него вдруг нападает неукротимая зевота. — Ну идем же, идем.
Джакомо качает головой, и Клод оставляет его, он больше не принадлежит этому мучнистому миру, в котором так долго скитался, этому подернутому пушком мирку со слезами обиды и приключениями Виннету, которые ему читала мама, со смехом на улице, молочной кашей, со щекотным прикосновением лижущего кошачьего язычка, с жалобными домогательствами материнской ласки. Я стал старше, я больше не с ними, перестал быть одним из них. Куда же теперь деваться?
Джакомо, поникнув, ждет выстрела в затылок.
Ошеломленный гамом и хаосом в гостиной, Клод обнаруживает, что там полным ходом идет новая игра. Ио разлегся посреди комнаты, изображая эпилептика. Дядя Антуан посадил к себе на колени Тилли, и они пытаются выпить вдвоем из одного бокала. Тети Лотты нигде не видно, отец сидит на корточках перед телевизором, а тетя Жанна слоняется по комнате, обернув бедра шотландским пледом, который она скрепила брошью. Она бродит с закрытыми глазами, подходит к лежащему Ио и ставит ему на плечо высокий тонкий каблучок. Тетя Натали спит, приплюснув ухо к полным рыхлым рукам.
— Клод, бродяга, — говорит отец, — иди-ка сюда. — И он машет ему рукой, будто на вокзале.
Тетя Жанна, глаза по-прежнему зажмурены, шарит перед собой руками, натыкается на Клода, хватает его за ухо так, что чуть не отрывает, и визжит.
— Не подглядывать! — кричит снизу Ио, подмигивает лукаво, точно озорной мальчишка.
— Его ухо! Его ухо! — кричит тетя Жанна, ощупывает мягкую, сочного цвета мочку и говорит: — Мне нельзя смотреть, но ты берегись, мальчик!
— Клод! — Отец, выругавшись, указывает ему место рядом с собой на полу.
— Берт, не распускайся, — говорит Натали сквозь сон.
Неслышно появляется тетя Лотта, она зевает и тянет за рукав Антуана.
— Идем, мужичок, уже поздно.
— Лотта, не порть нам игру, — говорит слепая Жанна и, будто ни о чем не догадываясь, останавливается над лицом Ио. Тот спрашивает:
— Еще ничего не нашла?
— Нет. — Она поворачивается вокруг себя, на этот раз каблук находит его руку, и она, помедлив, с силой надавливает каблуком на тыльную сторону ладони. Она широко растягивает губы, показывая ровные белые зубы, как будто это ей причиняют боль. Клод опускается на пол возле отца, который мелет какую-то чепуху, показывает ему черное нейлоновое облачко с кружевной оторочкой и прикладывает к губам палец.
— Тсс, — шипит он, как десять рассерженных котов.
— А ты все молча сносишь, — говорит Клод лежащему на полу человеку.
— Я ослеп от солнечного удара, — говорит Ио, лицо искажено гримасой боли, другой, свободной рукой он крепко хватает Жанну за щиколотку.
— А вот и его солнце, — поясняет Тилли.
— Впервые слышу, чтобы это так называлось, — удивленно говорит дядя Антуан. Тетя Лотта стоит рядом и гладит против шерсти голову Тилли.