Она подумала о том, что сестре не составило бы труда сделать и его таким же, как ее муж, умеющий и радоваться и грустить, браниться и петь песни. Впрочем, она никогда не говорила об этом с сестрой и не приглашала ее сюда.
Он снова тасовал и раскладывал карты. Восьмой пасьянс. Днем их было двенадцать. Сегодня двадцатое декабря (послезавтра она получит жалованье), четверг. Впрочем, какое это имеет значение?
Время шло. Она прогуливалась по саду, в траве, в кустах стрекотали кузнечики. Проходя мимо окна кабинета, она слышала, как он что-то бормочет, тасуя колоду.
В десять вечера она поднялась наверх, разделась и начала мыться в огромной белой лохани. Когда зазвенел звонок, она сидела, опустив одну ногу в воду, а другую поставив на полотенце. Два коротких звонка — так обычно звонит булочник. В спешке она наклонила лохань, и по полу растеклась лужа с хлопьями пены. Вскрикнув, она стала подтирать пол полотенцем. Позвонили еще два раза, потом в прихожей послышались голоса. Она узнала угрюмый голос учителя, вышла в коридор и перегнулась через перила. Голоса доносились из кабинета.
Прошло полчаса — вернее, прошли долгие часы и дни с той поры, как она стала экономкой в доме учителя, невыносимо долгие два года, когда дни шли своей чередой, а она не слышала слов, которых так ждала, дверь кабинета, где он раскладывал пасьянс, ни разу не распахнулась для нее, ведь она оставалась для него просто вещью; тягучие осенние дни, когда в огромном, безмолвном доме совершенно нечего было делать, она сидела на кухне и, глядя на редеющую листву и серых птиц, думала: «Я — птица, я — ветка…» Она проснулась потому, что кто-то позвал ее, учитель склонился над ее кроватью, она хотела сказать ему: «Задерни шторы, чтобы нас не увидели в окно», но в стекло просто билось какое-то насекомое, и лишь тень учителя нависла над ней, но она слышала его голос (наконец-то), он что-то говорил ей (да, да, те самые долгожданные слова), повторяясь и нервно путаясь. «Да, конечно», — ответила она и немного погодя уже спускалась по лестнице, напевая про себя «Самое красивое платье, самое красивое»; она шла, глядя прямо перед собой и слегка улыбаясь той печальной улыбкой, которую видела в модных журналах сестры: «Посмотрите на мое вечернее платье, золотые серьги и диадему на голове! Взгляните на меня, я — его жена!»
Голоса зазвучали уже не в кабинете, а в гостиной, где горела люстра. Она вдруг подумала о том, что в доме все двери захлопываются с одинаковым стуком, и вошла в гостиную.
Он поднялся ей навстречу.
— Какая ты сегодня хорошенькая, Бланш, — сказал он и поцеловал ее в шею. «Я расскажу об этом сестре, — подумала она, — непременно позвоню ей завтра. Нужно как следует все запомнить, и эти седые волосы, и эту сухую надушенную щеку. И еще шепот: „Будь начеку!“».
— Да, да, — сказала она и взяла его под руку.
— Дорогая… — сказал он, и это слово прозвучало так, словно уже не раз произносилось в этой комнате с толстыми коврами, креслами, люстрой, бренонским шкафом и знакомым запахом его сигар. — Это менеер Вандерелст, ты помнишь…
— Да, — сказала она, кивнув. — Добрый вечер, менеер Вандерелст. — И она пожала его вялую, влажную руку.
— Очень приятно, — сказал ей человек с бесцветным лицом, с коротким ежиком, как у велогонщика, и крошечным телом, которое только сантиметров на двадцать возвышалось над столом, но она уже подошла к мефрау Вандерелст, огромной даме, вдвое выше мужа, с грубым морщинистым лицом и очень бледными губами.
— Присаживайся, — сказал учитель, подал ей рюмку вина и сел на подлокотник ее кресла. — Ты, конечно, помнишь, Бланш, — продолжал он, глядя на нее, а она тем временем думала: «Что тут происходит? Кто эти люди? Что им надо? Кто он: калека или карлик?», — моего школьного приятеля Вандерелста, о котором я тебе столько рассказывал?
Она кивнула и покраснела.
— Тем не менее вы, кажется, меня не узнали? — спросил Вандерелст и закашлялся, а она решила: «Он инвалид войны, это у него от отравления газами». — Похоже, вы удивились, увидев меня. Разве Альберт не рассказывал вам, что я перестал расти в тринадцать лет?
— Да, конечно, менеер Вандерелст.
— Но, вероятно, вы все же не думали, что я такой маленький?
— Да, конечно, менеер Вандерелст, — повторила она.
— Попридержи язык, Бернард, — заметила его жена.
— Знаешь, приятель, — сказал Вандерелст, глядя на учителя холодным, изучающим взглядом таможенника или жандарма, — я уже не надеялся тебя снова увидеть. Я ведь давно ищу тебя.
— Вот как? — удивился учитель.
Вандерелст и его жена кивнули.
— Никак не ожидал, что ты женишься. Это поразительно!
— Отчего же? — спросила она.
— О, мефрау, если бы вы знали Альберта так давно и так близко, как я, вы бы меня не спрашивали. В школе это был очень своеобразный юноша, у него были такие странные желания и привычки. Разве я не прав, Альберт?
Учитель поднялся. Когда он остановился возле стола, она заметила знакомое движение его руки, он словно дирижировал оркестром, играющим марш. Он поклонился всем и спросил:
— Кто желает джина? — Он улыбнулся ей: — Может быть, ты?