— Да, — ответила она, но не сразу решилась произнести его имя, она несколько раз произнесла его про себя, а потом отважилась: — Альберт.
Она погладила кожаный подлокотник, потом щеку и ухо и вдруг вспомнила, что забыла закрыть дверь в своей спальне и сейчас она, наверное, стукнет о стену. И еще вспомнила, как тот, кого она называла «учитель», хотя он уже давно не работал учителем, стоял, склонившись над нею, а когда она приподнялась, ее плечи подались вперед и, должно быть, казались сейчас слишком широкими и полными, да и волосы она не успела высушить. Впрочем, он едва ли заметил все это.
Каждая фраза Вандерелста непременно начиналась со слов: «Ты не забыл…» — или: «Альберт, ты помнишь…», и она спросила:
— Значит, вы учились в одном классе?
Учитель взглянул на нее, словно ожидая поддержки.
— Менеер Вандерелст учился в шестом классе гимназии, а я в последнем.
— А потом? — вдруг спросила мефрау Вандерелст.
— В университете, детка, — сказал карлик.
— Да, — сказала Бланш, — в университете.
— Выходит, вы были знакомы всего год? — спросила мефрау Вандерелст и расхохоталась.
— Два, — пояснил учитель, — в последнем классе я учился два года.
— Ради меня, правда, Альберт?
Она глядела на его рот с широкими деснами: про некоторые голоса говорят, что они скрипят и царапают, а его голос режет, точно длинный, острый нож мясника, отсекающий большие куски печени.
— Бланш, посмотри на кухне, не осталось ли там оливок, — попросил учитель.
Я все уже узнала и теперь могу уйти.
На кухне она подержала руки под струей, пока не успокоилась, потом попудрилась, натыкала в половинку грейпфрута оливок и пошла обратно в гостиную. И снова с ужасом увидела его молодое лицо и услышала странный голос, который, казалось, проникал в самую глубину ее существа.
— Любезнейшая мефрау, когда у вас родится ребенок, а Альберт только что сказал, что вы этого очень хотите…
Она подала на стол оливки и прислонилась спиной к буфету. Его шутки заходят слишком далеко.
— Тогда обязательно постарайтесь, чтобы он не остался таким же крошечным, как я, ха-ха-ха!
Он хохотал во все горло, но глаза глядели серьезно.
— Разумеется, — сказала она.
— Фу, какой ты противный, — снова вмешалась мефрау Вандерелст, — никогда прежде не слышала от тебя таких гадких речей.
— А что ты теперь делаешь, Бернард? — спросил учитель.
— Ничего он не делает, — ответила мефрау Вандерелст. — Сидит себе дома, разглядывает коллекции бабочек, иногда моет посуду да подметает пол. Больше ничего.
— Ну а что, по-твоему, я должен делать, Альберт? — спросил Вандерелст. — В моем-то положении! Я уже побывал всюду. Неделями, месяцами я обивал пороги.
— Неправда, — бросила его жена.
— Одно время работал бухгалтером, потом меня уволили. Перед тем как приехать сюда, я уже подумывал о том, чтобы пойти работать на шахту.
Оба помолчали.
— Как мы были дружны, правда, Альберт? — снова заговорил Вандерелст. — Помнишь, как мы с тобой играли? Мы ведь были просто неразлучны, правда?
— Правда, Бернард, — ответил учитель.
— Ты помогал мне готовить уроки. Хотя и небескорыстно, правда, Альберт? Ха-ха-ха!
Вандерелст наклонился вперед, пухлая рука лежала на столе, он полузакрыл глаза, острый нос был похож на указующий перст.
Он обернулся к ней и заговорил доверительно:
— Иногда он приходил ко мне, когда родителей не было дома, мы забирались на чердак, ему было тогда двадцать, а мне тринадцать, и мы с ним играли, помнишь, Альберт? Он прятал камушек в карман брюк, а я должен был искать его там. А за это он выполнял мои домашние задания. Помнишь, Альберт? И каждый раз, обнаружив в кармане дыры, я кричал от страха.
— Ах, Бернард, зачем ты рассказываешь такие вещи, — сказала мефрау Вандерелст.
— А почему нет? Альберт тоже любит вспоминать об этом. Я уверен.
— Тебе не кажется, Альберт, — на этот раз его имя легко слетело с ее губ, — что менеер Вандерелст похож на тамарина?
— Да, — ответил он и впервые за этот вечер улыбнулся.
— А что такое тамарин? — лениво спросил Вандерелст.
— Тамарин — это обезьяна с гравюры в моей спальне, — сказал учитель. — Она очень похожа на человека, питается только фруктами. Туземцы называют ее великим мастурбатором.
Мефрау Вандерелст захихикала, прикрыв рот рукой.
— Правда, ростом она метр восемьдесят, — заметил учитель.
И вдруг он закричал, словно испугавшись чего-то. Такой крик она уже слышала однажды, когда приходил нотариус. В этой самой гостиной, где находились еще его отец и брат. Пронзительный крик, который, казалось, не могут производить голосовые связки человека, он был похож на вой бормашины. С той поры его отец и брат никогда тут больше не появлялись.
«Мой муж изранен душою», — подумала она. «Я изранен душою», — пели они на старофламандском на празднествах религиозной общины. Я прихорашивалась и была такой же красивой, как моя сестра, когда та в воскресный вечер отправлялась на бал, он тоже сказал мне сегодня, что я хорошенькая, и поцеловал в шею. Словно я никогда не служила тут экономкой, а всегда была только его женой.