Скорбя, терзаясь и мучась,
с тобою мы долгие годы подряд
делили общую участь.
Осенние бури деревья рвут,
всю землю листвой замели.
Но мы пронесли свое бремя!
Мы сами — Буря, мы — Время,
воспетые в давней поэме
бродяги и короли!
Легенды о жизни и смерти
по нашим рубцам проверьте —
нож времени ранил не раз.
Мы гибли, страдали, грустили,
но выжили и взрастили
радость, дремавшую в нас!
Мы знали, что радость проснется,
что час долгожданный придет.
А тот, кто проснулся, тот — ищет.
Небо становится чище.
Светлей наконец небосвод.
Мы многое, брат, повидали,
из страшных мы вырвались пут.
Но тех, кто вчера страдали,
сегодня блаженства ждут —
в бескрайние, ясные дали
прямые дороги ведут!
ДЕТСТВО… СЕРАЯ СЛЯКОТЬ…
Улица. Дождь. Мгла.
В грязном, сыром подвале
изнывали мы, заболевали.
Хотелось плакать.
Война была.
В школу, что пахла карболкой,
тащились мы по утрам.
Возвращались домой голодные,
серый жевали хлеб.
Детство, тупое, тяжелое —
ни снов, ни чудес, ни тепла.
Флагами черно-желтыми
смерть увешала стены,
и пенилась гнойная пена
в кровавых каскадах зла.
Детство… О, боль навеки!
Бездомные псы и калеки,
проклятый богом мир…
Когда его вспоминаю,
страшусь найти его след.
Лишь злоба, тоска, усталость,
лишь ненависть нам осталась
в наследство от этих лет.
ПРЕД ЗЕРКАЛОМ Я ПРИМЕРЯЛ ЛИЧИНЫ,
отражались в зеркале гримасы,
и рассвет холодный поднимался
и свой бледный луч в меня вперял.
И я был опустошен и жалок
и себя, казалось, потерял.
Ах, как я боялся быть безликим,
и мои личины — не игра.
И меня, сняв ночи покрывало,
солнце, восходящее с утра,
собранным и твердым заставало…
Так я сотни масок примерял;
отражались в зеркале гримасы,
но свое лицо я потерял.
И глядели со смертельной злобой
дьявольские лики на меня;
и, не в силах вызвать их на битву,
я творил бесплодную молитву
перед солнцем рокового дня.
В зеркале кривлялось отраженье.
Был весь мир испепелен в огне.
Это с ненавидящей ухмылкой
жизнь моя глядела в сердце мне.
ВРЕМЯ КАЗАЛОСЬ ХМЕЛЬНЫМ —
пело, кутило
и напивалось в дым,
словно кутила.
Ночью брели домой —
хмель нас туманил.
В рощах, укрывшись тьмой,
Бахус горланил.
Звезды взошли, зажгли
тысячи свечек,
застрекотал вдали
робкий кузнечик.
Месяц, как круглый мяч,
с неба катился.
С правобережных дач
вальс доносился.
Девушка… Тяжесть кос…
Весь затихаешь…
Запах уснувших роз
жадно вдыхаешь.
Время без бурь и мук,
время хмельное!
Что ж ты умчалось вдруг
быстрой волною?..
ЛЮБОЙ ИЗ НАС СЕБАСТИАНОМ БЫЛ.
Вы скажете: игра!.. И я вполне
согласен. Но любому, как и мне,
мерещилось тогда, что он во сне
мост между сном и явью проложил.
Мост этот — смерть. И, страстно веря в смерть,
мы тайное блаженство находили.
Она баюкала, раскинув крылья.
О, как нам выразить ее без фальши?
Как высказать, как дух ее воспеть?
Была картина: голубой цветок.
Другая: соколиная охота.
И вечно он — Себастиан во сне…
БЛАЖЕННЫ ПРОСТАКИ!
Пусть взгляд не зорок,
зато все ясно, как дважды два.
Жизнь принимают
без оговорок,
помнят о долге,
имеют права.
Не озадачены:
богослужения,
свадьбы, рождения
небом назначены.
И солнце восходит своим чередом
и столь же законно заходит потом.
Нынче — мясца кусок,
завтра — морковный сок.
Засуха будет — не вырастет рожь.
Все переменится,
все перемелется, —
просто живи,
и спокойно помрешь…
ЗАКРЫЛ ГЛАЗА — И ГОЛУБОЙ ТУМАН
его окутал, словно покрывало.
А музыка плыла и нарастала,
и он вдыхал таинственный дурман.
И детство — сказкой из далеких стран —
в цветенье прежнем перед ним предстало.
Все начиналось сызнова, сначала.
О мой мечтатель, мой Себастиан!
Великих мигов крошечный обман,
безумие, что сердце надрывало, —
все возникало вновь и уплывало
и в синий превращалось океан…
И, отдыхая от вчерашних ран,
душа, как лебедь, крылья раскрывала.
МОЖНО И СНЫ НАДЕЛИТЬ ИМЕНАМИ:
слава, любовь, красота, идеал, —
в летней новелле, в осенней ли драме, —
шах королю, предложение даме
и — патетичный финал.
Свет канделябров в дворцовых палатах.
Гравий аллей. Золотые колонны.
Медленный танец. Ужимки. Поклоны
дам в кринолине и юношей в латах.
Ангелы в райских, таинственных кущах.
Томные лики в тиши кабинетов.
Пестрые томики бледных поэтов,
в мире видений живущих и лгущих.
Воздух, пропитанный сладкою амброю.
В розах огромные тонут террасы.
И на обломках каррарского мрамора
инициалы Торквато Тассо.
ЗАМЕРЛИ, СМОЛКЛИ ВДРУГ,
шумные бури.
Вот уже лес и луг
тонут в лазури.
Сладко уйти, упасть
в глубь этой сини.
Жажда, мечта и страсть
дремлют отныне.
Вечность спешит помочь,
снять с тебя путы,
тает, уходит прочь
бренность минуты.
Бедной душе несет
сон исцеленье,
и для земли грядет
час избавленья.
Глушь… Синева… Туман…
Боль замирает.
Слышишь: на флейте Пан
где-то играет.
Птица, пчела и жук
тихо запели…
и нарастает звук
виолончели.
НУ, А ПОТОМ — ТЫ СНОВА ОДИНОК,
и слезы вновь избороздили щеки,
и снова, перечитывая строки,
ты плачешь об утраченном пророке,
зовешь его… но он далек, далек.
Так в чем причина? Кто же виноват?
Вернуть утрату?.. Вдумайся серьезно:
за что нас всех, рожденных слишком поздно,
изгнав из рая, вытолкнули в ад?
А бури буден с каждым днем суровей,
стучат в виски, в крови твоей слышны.
Ты гонишь их, они не смущены.
…Лишенный красоты и тишины,
ты ищешь утешенья в «Часослове».
1926
