Они для жизни сделались обузой,
и голоса и зренья лишены,
не связаны ни дружбой, ни союзом, —
во мраке их стихи погребены.
О господи, — для грусти, для унынья
не может ни минуты быть, пока
преступники не сгинули в пучине, —
и не должна устать моя рука,
я заостряю лезвие клинка,
и будет завтра — так же, как и ныне —
разить кинжалом каждая строка!
ОДИНОЧКА
Вы говорите: «Одиночка, страх…»,
но почему никто из вас не знает,
каким пожаром страсть моя пылает,
как много света в четырех стенах!
И я пою и меряю шагами
пространство от стены и до стены,
и звуки песен разрушают камень —
таким огнем они напоены.
И потому становится мне ближе
огромный мир за крепостной стеной,
где братья бой ведут, и я их вижу,
я рядом с ними и они со мной!
ЛИСТ ОРЕШНИКА
Сегодня в наш холодный узкий двор
влетел с порывом ветра лист ореха
через высокий каменный забор.
Мы руки протянули все за ним.
Увядший лист напомнил нам о лете.
Он в нас вселил тоску холодных зим.
Один из нас его схватил рукой
и долго прижимал к щеке негладкой
лист, опаленный летнею жарой,
потом отдал тому, кто сзади шел.
Так все передавали по порядку
друг другу лист, что к нам сюда забрел.
ЧАС ТЯЖЕЛЫХ МЫСЛЕЙ
Голубая вечная чаша небосвода!
Листья, травы, ягоды, деревья!
…Нищие кочевники; кочевья
нищих — вот и вся твоя свобода.
Свято все, что дарит нам природа, —
птиц полеты, вечность голубая.
Светит солнце в ясную погоду,
этот мир в легенду превращая.
О, мы наше время растеряли!
Мир считали жалкою химерой,
блеском слов себя заколдовали…
К миру подходя с такою мерой,
мы химеры миром называли.
ПОЗДНЕЕ ЛЕТО
Коса поет в высокой траве,
вечерний воздух теснит мне грудь,
и я не в силах от счастья уснуть…
Как опьяняюще пахнут цветы,
застыли, последнюю влагу пьют,
душистую душу свою отдают.
И смерть еще так далека,
и ясен звездный небосвод…
и этот воздух… и этот год…
БОГЕМИЯ
Тают мгновенья —
пространства частицы,
время осеннее
кровью сочится.
Призраков темный ряд
ближе и ближе…
Что там? Снопы горят
фейерверком рыжим?
В небо летят шары?
Дети играют?
Ах, у подножья горы
день догорает…
Ночью по дорогам незнакомым
мы бредем, и речь чужая рядом.
Звезды, что горят над милым домом,
пристальным отыскиваем взглядом.
Нам Градчаны снятся, и домой
мы спешим, твои целуем стены.
Ты живи и будь благословенна,
мученица Прага, город мой!
Мы в разлуке,
только не в изгнанье,
все равно
наш дом остался с нами!
Там, где строим,
где растим, где пашем,
к родине
ведут дороги наши!
Все, что мы зовем
своей судьбою,
явь, и сон, и счастье, —
все с тобою!
В ПАРКЕ МОНЦА[2]
Окраской огненной леса пылают
на родине моей. В свои укрытья
забилось лето. Устает и осень.
Об этом говорит озноб березы,
когда слегка, лишь кончиками пальцев,
ствола коснешься; жухлый листик бука
и странная усмешка дуба — сверху,
когда глядит он, выпятив не в меру
ту спесь, с которой дождь и град встречал.
Теперь мерцают по утрам туманы
на родине моей. Всходя над Влтавой,
они играют в прятки с поздним солнцем
на стенах замков, на зубцах и шпилях
старинных башен. Словно канделябры,
зажженные над бездной листопадом,
стоят они. Еще чуть-чуть тепла,
совсем немного, лишь бы не внезапно,
не чересчур разлука придавила.
Теперь смеются родники в оврагах
на родине моей. Дождавшись ночи,
они по капле тянут, упиваясь,
молочный, звездный, сумеречный дождь.
На родине моей листва кружится…
…Так грежу я, одолевая в полдень
безмерно долгий путь сквозь старый парк,
где умиротворенно дремлет лето
на изгороди тисовой, на рыжих
подсолнухах — медлительное лото,
почти всегда ленивое на юге.
Чуть под хмельком от красок густотертых
и ароматов, словно селянин,
оно по-царски раздает добро
двумя руками, не страшась убытков, —
но без урона — полные амбары
битком набиты новыми дарами,
как будто вечное благословенье
простерто над его счастливым домом.
Любой цветок обыскивают пчелы;
их ласковым жужжаньем окружен,
душистый клевер распушил кудряшки;
соцветья одичалого горошка
наляпаны, как пятна акварели;
и папоротник жмется к ржавым стенам,
ломая кладку пальцем пожелтевшим.
Близ мутных ручейков, едва влачащих
свой бег сквозь глину, по канавам узким,
охотятся за мухами лягушки
и квакают, когда у них под носом
беспечно пролетают мотыльки.
О, если б только сердце не щемило
так нестерпимо! Если б хоть однажды, —
ах! — если бы освободить себя
от постоянной, тягостной улыбки,
что наши лица носят, не снимая.
Пусть даже слезы — лишь бы не улыбка!
Ведь мы не камни, нам безмерно больно,
невмоготу все время быть примером,
хотя примера требует эпоха
и на любого
внезапно может пасть бесстрастный выбор.
Нет, это справедливо: если мы
своей улыбкой землю не согреем, —
бог мой! — как страшно мир преобразится.
Пусть каменная, все-таки — улыбка!
Быть призванным — какая это мука,
везде, всегда носить с собою бодрость,
сиять, когда все выше горы трупов,
когда замкнуться не хотят могилы,
и боль, и раскаленное железо
