Строчки поплыли у меня перед глазами. Я снова прочитала:
Слезы застилали глаза. Я не могла поверить в случившееся. Они не имели права выносить такой жестокий приговор! Хоанг не должен умереть! Но ведь приговор вынесен, об этом сказано в письме партийного комитета, которое я держу в руках!..
Я должна была четырежды переписать это письмо, наметить план действий и подумать о том, как отправить письма другим товарищам.
Сдерживая рыдания, я начала писать обращение к членам нашей парторганизации. Я писала, а сердце содрогалось от горя, и слезы безудержно струились по щекам, капали на клочок бумаги и размывали и без того едва заметные буквы. И все-таки я должна сохранять самообладание, быть спокойной, осторожной, готовой к любым случайностям, чтобы не угодить в лапы госпожи Бай, которая постоянно следит за мной.
Буквы прыгали перед глазами, я ничего не видела сквозь слезы. Хоанг! Дорогой мой!..
Мы узнали, как держались подсудимые во время процесса. Когда им зачитали приговор, профессор Ле Куанг Винь заявил: «Мы очень сожалеем, что не сумели должным образом наказать главаря американских агрессоров в Сайгоне!»
Ле Хонг Ты сказал: «Я жалею, что у меня не оказалось достаточно гранат, чтобы уничтожить всех американских агрессоров!»
Я была уверена, что и Хоанг поддержал своих товарищей!
На заседании военного трибунала они требовали свержения режима, ликвидации фашистских законов. Когда председатель суда сказал, что подсудимые могут просить о помиловании, они ответили, что считают себя невиновными и поэтому не будут подавать апелляции. Приговор они встретили песней, — их так и вывели из зала суда, когда они пели свою песню.
Услышав мой рассказ, соседка Мон возмутилась:
— Да чтоб могилы не нашлось для таких судей! Ну хорошо, пусть судят, только зачем приговор приводить в исполнение?
Что говорить, я тоже, грешным делом, надеялась, что приговор останется только на бумаге, а смертную казнь заменят другим наказанием. Но как ни уговаривала я себя, от тоски и страшных предчувствий не находила себе места.
Прошло несколько месяцев, по всей стране поднялось движение протеста против жестокого приговора. Я надеялась и ждала.
Однажды наш Хынг вышел погулять, но вдруг быстро вернулся и бросился ко мне. Малыш свободно путешествовал по всему лагерю, заходил в другие секторы, и всюду его принимали с радостью.
Малыш обхватил меня руками за шею.
— Тетя, тетя!
Мне приятно было ощущать пухлые детские ручонки, обвившиеся вокруг моей шеи. Я прижала его к себе и поцеловала. Мальчик отпустил меня и убежал гулять, а в руках у меня осталась маленькая записка. Я не стала ждать вечера и, улучив момент, развернула листок.
«Он по-прежнему здоров, весел и продолжает борьбу».
В записке лежал еще какой-то крошечный предмет — не больше половины ногтя мизинца. Это было крохотное сердечко, вырезанное из скорлупы кокосового ореха, тщательно отполированное, и на каждой стороне были выцарапаны чуть заметные буквы Ф. и Х.
Я уничтожила записку, а подарок тщательно спрятала в складках платья. Сердце мое, казалось, выскочит из груди от радости! Эти едва заметные линии, прочерченные на скорлупе кокосового ореха, словно превратились в кровеносные сосуды, и по ним кровь из сердца Хоанга потекла в мое сердце. Я вышла во двор, села на свое любимое место под деревом и запела «Песню надежды», которую выучила, когда сидела в главном полицейском управлении:
Сердце мое билось тревожно, а тоненькие линии на скорлупке кокосового ореха, казалось, трепетали, словно крылья летящих птиц.
