Милая родная картинка! Не однажды радовала ты душу мою, не однажды туманила мне глаза слезами, чтоб я не мог видеть всех подробностей твоей красоты.
Вечный шоп, который везет меня, безучастен, как его кобыла, и к красотам вокруг, и к отсутствию бадьи.
— Утащили, — говорит он. — Новая была, так, может, кто взял для своей надобности.
В голосе и словах его нет ни возмущения, ни протеста. Напротив, в них слышится какое-то оправдание сделанного и некоторая зависть к тому, кто взял ее для своей надобности.
Плодородная маленькая котловинка, по которой лениво течет большими извивами река, нежится на жарком июльском солнце и молчит, молчит. Нынче праздник, нигде не видно работников. Буйная рожь уже начала золотиться. Пестрящая цветами густая зеленая трава покрывает луга. Упоительно пахнет клевером. В развесистых ветвях деревьев порхают парами смертельно влюбленные друг в друга горлицы. Вездесущие воробьи садятся стайками на пыльную дорогу и что-то ищут.
Перед нами высятся, живописно раскинувшись, невысокие горные отроги — одни голые, другие лесистые; над ними — маленькая тучка, а за ними — синяя даль, глубокая, лазурная, манящая твои мечты.
— Красивые места, дядя Митре, — обращаюсь я к извозчику.
— Э, что тут красивого! — безучастно откликается дядя Митре, щетинистая голова которого была бы отличной щеткой для дымоходов.
Без всякой нужды вытянув кнутом старых кобылок, которые все равно быстрей не пойдут, он опять погружается в свое философское безмолвие. А на кобылок слетелись мухи со всей окрестности. Набились под пах, под хвост, налипли за ушами, под брюхом. Нетерпеливо дергаются бедные скотинки, делают жалкие попытки хвостом, ногами, ушами согнать этих паразитов, почесать, где зудит: дядя Митре крепко держит вожжи в руках, у него не больно-то пошевелишься.
— Но, но, но, не заедят небось, — корит он их, когда они начинают очень уж беспокоиться, и вытягивает их кнутом.
— Как же не заедят, дядя Митре. Ишь какие гады: прямо облепили.
— Да ведь и шкура крепкая, не то что у нас с тобой, — философски оправдывает природу дядя Митре и снова погружается в небытие.
Меня мучит жажда.
— Останови-ка, дядя Митре: я из реки попью.
— Грязная она, грязная. Там гусей полно.
— Да я их пить не стану, — говорю я в тон его философскому взгляду на вещи.
— Их не станешь, а всё какую лягушку сглотнешь.
Красноречие дяди Митре удерживает меня. Он успокаивает меня сообщением, что близко село и там — хорошая холодная вода.
В самом деле, дальше дорога поворачивает и идет вдоль реки. Поле сузилось, мы выехали на пойменный зеленый лужок между низких лесистых вершин, и напротив, в глубине этого лужка, на взгорье открылось еле видное среди зелени маленькое село.
Прелестный вид! Милая родная картинка! Подымаемся на пригорок, поворачиваем, спускаемся в другую низинку — и мы в селе.
Мелкие, как воробьи, ребятишки, полуголые, грязные, немытые, необстиранные, нечесаные, валяются в пыли. Заслышав стук телеги, они разбежались во все стороны и, остановившись по краям дороги, стали кидать в нас камнями.
— Уж такой в селах обычай, — пояснил дядя Митре. — Раз мне чуть голову не прошибли.
— Разве здесь нет школы, учителя, который бы их научил…
— Еще и этому их учить, кому же это в голову придет. Так и должно быть. Дети… — оправдал и это явление дядя Митре, поставив его в ряд обыкновенных природных явлений.
Вот фонтан. Хороший цементный фонтан, с двумя трубками. Вода бежит из них обильной струей, переполняя каменное корыто и выливаясь через край.
Митре останавливает лошадей. Я поспешно соскакиваю с телеги и направляюсь к фонтану.
— Стой! — кричит кто-то.
Навстречу мне бежит молодой крестьянский парень в изношенной одежде, с загорелым, истощенным от недоедания лицом раба.
— Эту воду пить нельзя, дяденька, — говорит он.
— Почему? — удивился я.
— Она отравленная.
— Как отравленная? Зачем же вы даете ей течь? Почему не остановите?
— На селе у нас все знают, и мы не пьем. А ваша милость — чужой, могли отравиться.
— Ты-то кто? — спрашиваю.
— Я — караульщик… Караулю, чтоб никто не пил.
— А другого фонтана нет?
— Пять есть, да все запретные.
— Тоже отравленные?
— Тоже, почитай, отравленные.
— Так где же вы берете воду?
— У нас колодцы есть. От дедов еще остались.
Караульный подозвал женщину, проходившую мимо с полными кувшинами воды.
— Стойна, дай-ка господину водицы испить.
Стойна подошла с кувшинами, и я напился чистой холодной воды. Напился и дядя Митре.
— Что же это за отравленная вода такая, приятель? — снова полюбопытствовал я.
— Она, ежели сказать, хоть и не отравленная, а все равно как отравленная. Не пьем мы ее, вот и все. Зарок дали и за детей зареклись — не пить. Пускай зря течет, окаянная.
— Никак не пойму, братец, в чем дело. С какой стати хорошая вода — и вдруг какая-то заклятая?
— Да теперь уж чего таить. Коли хочешь, скажу. Все мы, все село с собаками и кошками, принадлежим к сегодняшней партии. А фонтаны-то устраивали бывшие. Хотели, значит, водой нас подкупить, чтоб мы за них стали. А мы зареклись ту воду пить. И никому ее пить не даем. Я вот нанялся караулить.
