Он начал сохнуть от какой-то непонятной болезни и с каждым днем становился темней лицом и худей телом, а глаза у него горели все ярче и делались совсем светлыми, страшно светлыми. В узкой груди его завелся сухой кашель, безжалостно разрывавший ее, и бедняга никак не мог его выкашлять. Крестьяне видели, как вечером больной учитель возвращается из школы, усталый, измученный, через каждые двадцать шагов останавливается и долго кашляет.
— Ишь мается, сердешный, — говорили они. — Видать, недолго протянет.
— Съела его школа чертова. Всю кровушку хлев этот высосал!
В самом деле, школа была низкая, тесная, пол земляной, без половиц, окна узкие, в комнатах грязно и не повернуться — полно ребят: вот в какой обстановке работал учитель. Целые годы слабая грудь его вместе с воздухом, который дан богом на то, чтоб освежать кровь, непрестанно вдыхала пыль и миазмы всяких деревенских болезней.
И вот в один прекрасный день, окончив занятия в школе, учитель пришел домой, лег и помер. Как по писаному. Ничего не поделаешь — все под богом ходим!
Освободилась душа бедного учителя, оставила сухое, безжизненное тело и села у ворот — дожидаться, когда посланцы небесные отведут ее куда полагается: либо в рай, либо в ад.
Ждет-пождет душа — никого нету.
«Что за притча? — подумала она, сидя на пороге. — Коли так, мне и вернуться недолго».
Но поглядела на тощее, мертвое тело, которое только что оживляла, и поняла, что не много счастья сулит ей возвращение. Опять скитаться из одного села в другое, опять заимодавцы, опять старосты, опять грязь, холод…
И сильно душа вознегодовала:
— Какая несправедливость! Держать меня здесь, чтоб я нюхала запах этого мертвого тела, что так глупо растянулось вон там, а прежде столько лет таскало меня, кормя одними мечтами да идеалами. Я сыта по горло. Мечтала я о том свете и отправлюсь на тот свет. Посмотрю, как там. Неужто опять заметки в газеты писать?
Душа задрожала от гнева и холода.
Дело было зимой. Сухой мерзлый снег покрывал все вокруг. Холодный синий туман стлался как плащ по полям и лесам. Деревья скрипели от мороза. На дорогах — ни души.
Вдруг из тумана выбежали гуськом двое неизвестных. Они так торопились, что из-под ног у них — снежная пыль столбом.
«Э! — вздрогнув, подумала душа. — Уж не инспектор ли? Вот история! Нынче будний день; войдет он в школу, а там пусто… Где учитель? Помер. Как? Без разрешения? И пошли выговоры… штрафы… увольнения… Впрочем, теперь мне все равно».
Душа еще не успела опомниться от страха, как оба путника оказались возле нее.
Это были Ангел и Дьявол. Они еле дышали от усталости.
Душа учителя сделала кислую физиономию и даже не пожала им руку.
— Извини, милый друг, — с такими словами без церемоний, по-товарищески, обратился к ней Дьявол. — Мы задержались, заставили тебя ждать на морозе… Это все Ангел. Говорит: «Учительская душа приучена к терпению. У нас есть знаешь какие нетерпеливые? Высшие чиновники, например… Как сердятся, коли вовремя не услужишь! Давай, говорит, сперва их заберем». — «Ладно, идет», говорю. Как он меня потащит!
И Дьявол захохотал во всю глотку, потирая замерзшие руки.
Душе это понравилось.
«Какой приятный господин этот Дьявол, — подумала она. — Его изображают хвостатым, рогатым и не знаю еще каким. А он весельчак!»
— Очень рад познакомиться, приятель, — промолвила душа учителя, протягивая Дьяволу руку.
— Да мы знакомы, — ответил тот, горячо отвечая на рукопожатие, и опять засмеялся от всего сердца.
— Хорошо бы покурить! — промолвила душа учителя. — У вас нет табачку?
— Пожалуйста, — ответил Дьявол, протягивая ей папиросу. — Пустяк, а все-таки удовольствие, правда?
И опять весело, беззаботно засмеялся.
— Юноша, не обольщайся! — наставительно вмешался Ангел, до тех пор молчавший, стоя в задумчивости со сложенными крыльями.
Голос его был строг, лицо имело выражение повелительное, как у начальника отделения в каком-нибудь министерстве.
— Нельзя ли повежливей, господин Ангел, — возразила душа. — Я не юноша, а достаточно взрослый, сам видишь!
— Вот, — заметил Дьявол, указывая на Ангела. — Все они такие, ангелы. Ни на грош самостоятельности, а разговаривает, как начальник. Гордятся тем, что божьи служители. А на поверку — попросту слуги. Вот мы, дьяволы, совсем другое дело. Мы — вольные, в этом наша сила.
Эти слова тоже пришлись по вкусу душе.
— Ты мне очень нравишься, господин Дьявол, — заявила она.
— Ну, приятель, поехали! — сказал Дьявол. — Садись ко мне на крылья.
— Нет! — воспротивился Ангел. — Это — сомнительный. Надо проверить его счет. Он столько страдал, что может оказаться праведником.
— Да, я много страдал, — подтвердил учитель.
— Знаю, что страдал, — возразил Дьявол. — Вы, люди, глупый народ. Любите хвалиться своими страданиями. Ты похвались чем-нибудь другим: тем, что ты завоевал, преодолел, приобрел своей мощью, усилием воли! А вы… много страдал, много вытерпел. Ну, и тут как тут ангелы, счета, счета! Человек умирает, чтоб освободиться от счетов, а они — опять счета!
