— Хоть бы тут в покое оставили и от этих самых счетов освободили, — поддержала душа, которой речи Дьявола были до того по сердцу, что она глядела на него с восхищением.
Ангел открыл большую тетрадь, долго смотрел в нее, потом заговорил тонким голосом, как сельская учительница:
— Ты праведен, учитель, и я приказываю тебе отправиться за мной — в рай!
— Приказываешь? Вон как? — иронически промолвила душа. — Вот это «приказываю» и выдало сразу твою жандармскую натуру… Я таких терпеть не могу!
— Ты должен быть в раю, праведник, — значит, надо идти.
— Чего там хорошего, в вашем раю-то; только народ обманываете, — сказал Дьявол.
— Там — все, что захочешь! Реки молока и меда текут; всюду чисто, светло, ясно. Все всё знают; там нет ничего тайного для человеческого ума.
— Видал, учитель, чем хвалится? Молоком и медом! — засмеялся Дьявол. — Этим, приятель, любой богач на земле может похвалиться. Молоко и мед! Да разве в этом — счастье человека? Все светло, все ясно, все понятно! А душа человеческая не может жить счастливо без тайны, без неясного, непознаваемого. Она гораздо более гордая, чем думают у вас на небе. Ей нужна темнота, потому что она хочет стать солнцем. Человек борется с целой стеной загадок. Без этой борьбы он не может жить, дорогой мой. Без нее он погибнет, покроется плесенью… Вы у себя в раю, наверно, не знаете, что такое плесень. Понюхай какого-нибудь старого профессора, — узнаешь, что это за штука.
Дьявол стал потирать руки от холода, попрыгивать с ноги на ногу, посвистывать.
— Вам, я вижу, холодно? — спросила душа учителя. — Мне тоже.
— А вот ангелок — так даже вспотел, — ответил Дьявол, лукаво поглядывая на Ангела.
— Я опять дедушке Господу пожалуюсь, — промолвил ангелок и заплакал от обиды. — Вот увидишь! Ты своей философией сбиваешь с толку простых людей.
— Вот они, рабские душонки, — заметил Дьявол. — Только и знают, что песенки петь своему господину, подслуживаться к нему, ябедничать. Больше ничего не умеют. А чуть обидишь их, сейчас в слезы.
И Дьявол принялся снова насвистывать, смеясь.
— Э, дорогой мой, — похлопал он по плечу плачущего ангелочка. — Я вот никому не жалуюсь, и мне никто не жалуется. Вот он я: сам себе господин, сам себе слуга! Свободен как ветер. Трам-тара-ра-рам, ра-рам… — запел он и, обернувшись к душе, прибавил: — Ну, учитель, идем со мной! Брось этого сентиментального ангелочка.
— А я с вами на самом деле буду свободен как ветер? — спросил учитель.
— Само собой! — ответил Дьявол. — Это наш принцип: делать всех свободными. Из-за ангелов земля переполнилась несчастными и рабами.
— И можно будет говорить все, что захочешь? Ну, там… насчет партий, газет, политики? — с воодушевлением продолжал учитель.
— Да будет тебе, — закрыл ему рот рукой Дьявол. — Идем!
— Идем! — воскликнул учитель.
— Остановись, ты ведь праведник! Не ходи с ним! — воскликнул ангелок.
— Отстань! — с презрением оттолкнула его душа учителя и, вскочив на крылья демона, полетела в пространство — вольно, весело, как ветер.
Арестант Петко Лисичка, мелкий вор, идет впереди, а в трех шагах позади него, с винтовкой на плече, шагает полицейский Иван Безбородый.
В поле ни души. Дорога грязная, и ей не видно конца. Земля вокруг мертвая, мокрая, словно старуха утопленница. Небо нависло над ней, полное туч, угрюмое, беспросветное.
— Выбрали время вести меня, господин унтер-офицер! Не могли подождать, — говорит Лисичка, шлепая по грязи, засунув руки в карманы своих линялых, грязных до пояса шаровар. Маленькие серые глазки его так и шныряют по сторонам, словно высматривая, нельзя ли чего стащить.
— Не мое дело. Начальник приказал — и веду! — отвечает полицейский, топая сапогами по его следам.
— Начальник ослеп, не видит, — так у тебя что, языка нету сказать ему? — возражает арестант.
— Как я ему скажу? Начальник он, а я обязан приказы его исполнять. Не положено мне с ним разговаривать, — важно заявляет полицейский, поглаживая несуществующие усы.
— А как же я с тобой разговариваю?
— То дело другое.
— Как другое? Ты ведь тоже начальник, можно сказать, а я — твой подчиненный.
— Ты по службе не подчинен, — объясняет полицейский. — А так, вольный…
— Дай тебе боже такую волю!
Лисичка, обернувшись, тихо засмеялся в лицо полицейскому.
— Ну, а ежели, к примеру, начальник прикажет тебе родного брата побить, ты что сделаешь, господин унтер?
— Побью — и вся недолга!
— Как это так — побью? И не пожалеешь? За грошовое жалованье брата родного бить! Неужто совести хватит? — продолжал Лисичка.
— Оно, конечно, коли поразмыслить, так, пожалуй, не того… Да что поделаешь — приказ! — смущенно ответил полицейский.
— Ну, так и тебя нечего жалеть!
Арестант опустил голову и продолжал молча шлепать по грязи.
— Ишь ведь какой ты вредный! — проворчал полицейский. — В самую грязь норовишь влезть. Шел бы вот здесь, по следам, где люди шагали…
— Находился я по чужим следам; оттого и в лапы к вам попал, господин унтер-офицер.
Лисичка отлично знает, что конвоир его — вовсе не унтер-офицер, но нарочно льстит ему.
