А лес благоухал дивными Калинкиными волосами.
Спускаясь вечером по козьей тропе к их шалашам, я вдруг так и обмер: наверху, на высокой скале, стояла Калинка, без платка, босая, белея рукавами рубашки, с развевающимися волосами, с палкой под мышкой, и плела венок. Фигура ее выступала на огненном небосклоне, подобно бронзовой статуе какой-нибудь легендарной пастушки библейских времен.
Она пела с выкриками. Казалось, какая-то добрая птица подает сигналы, указывая путнику дорогу.
Заметив меня, Калинка умолкла и исчезла. Мне так хотелось увидеться с ней! Весь день ждал я этого вечернего часа. В сладостном утомлении я остановился на дороге.
Вдруг на голову мне посыпались цветы — целая охапка. Надо мной раздался певучий смех Калины и быстрый топот убегающих босых ног. Я прижал к сердцу цветы, упавшие мне на грудь, и стал ждать. Но она так и не появилась.
Всю ночь напролет, лежа в дощатом шалашике на постели из свежего сена, мы с Луканом проговорили о Калине — до тех пор, пока звезды не начали таять в посветлевших небесах.
На другой день, когда она проходила по тропинке через наш луг, возвращаясь от колодца с полными ведрами воды, я остановил ее.
— Дай напиться.
— До колодца рукой подать. Пойди и напейся, коли жажда одолела, — сердито ответила она.
Взгляд ее был строг и насмешлив.
— Дашь ты мне пить или нет? Это штраф за то, что ты ходишь по нашему лугу.
— Еще что вздумаешь? — спросила она с вызовом.
Кровь закипела у меня в жилах; я онемел от гнева, любви и обиды. А она глядела на меня испытующе и насмешливо своими большими синими глазами. От этого взгляда так и веяло холодом.
— Говори что хочешь, — сказала она, — только не воображай, будто ты больно мне нужен!
И, захохотав, убежала. Мне показалось, что увяли все цветы на лугу, умолкли все кузнечики, улетели все птицы и я остался один-одинешенек где-то между небом и землей. Светлый мир моей юности потемнел, лучезарное настроение затмили черные тени.
На другой день рано утром в дверь шалашика кто-то постучал.
— Вставай, соня! — послышался веселый голос Калины. — Зайцы по тебе соскучились.
Я вскочил. Лукан уже ушел на работу. За дверью стояла Калина.
— Спишь, как младенец божий. Хорошо тебе! А я вон когда встала… Знаешь что?
Она сияла радостью. Нависшие над моей душой черные тучи стали расходиться.
— Что? — спросил я.
— Я нынче весь день одна.
Я стоял на пороге и глядел на нее, сгорая от любви и замирая от страха, как бы она не ушла.
— Дай-ка я посмотрю твой шалаш.
Я посторонился.
Она порхнула внутрь, словно воробей в гнездо, и кинулась на сено.
— Да у тебя царское ложе! Иди сюда. Что стал, как пень?
Я покорно вошел. Она захлопнула дверь ногой…
С тех пор я уже редко ходил на охоту. Калина стала для меня всем на свете. Мы постоянно встречались в шалаше, в лесу, у родника и в бузиннике между посевами кукурузы, где устроили себе волчье логово. Разлучаясь, мы умирали от страстного желанья снова видеть друг друга. Калина, Пшеничка, нежный колос, превратилась в роскошный, полный жизни, хищный цветок; она целые дни распевала, кричала, жаждала объятий. А я поблек, побледнел, и в глазах у меня появилось виноватое выражение.
В это время к нам приехали на лето дальние родственницы из города — две старые дамы и хорошенькая барышня Николина, только что окончившая гимназию. Две длинные каштановые косы с синими бантами вились у нее по спине. Она еще ни разу не была в деревне и все рассматривала с любопытством, словно попала в чужую страну.
На другой день я повел гостей на тот самый луг, где ночевал. Николина стала бегать по траве, кричать, петь, словно вырвавшаяся из клетки птичка. Все здесь было ей внове. Она никогда не видала косцов, аистов. Эта большая благородная птица, всегда одиноко летающая в лугах, страшно ее заинтересовала. Николина спрашивала у меня названия деревьев, цветов, гор, дивилась моим познаниям и глядела на меня с благоговением. В этот день я надел не рваную охотничью одежду, а парадный костюм, воротничок и новую соломенную шляпу. После завтрака в тени большого дуба мы с Николиной отправились к роднику.
Николина шла, опираясь на мою руку, тесно прижавшись ко мне, и не было конца ее расспросам и восторгам.
У бассейна стояла Калина. Увидев меня под руку с какой-то девушкой, она побледнела. Видимо, и я обнаружил волнение, так как моя спутница, поглядев внимательно на нее и на меня, спросила:
— Кто это?
— Здравствуй, Калина! — промолвил я.
Калина не ответила, быстро подхватила ведра и ушла с поникшей головой.
Вечером мне не удалось с ней повидаться, как между нами было условлено. Но на другой день я встретил ее возле ее шалашей. Она возвращалась с охапкой колосьев и серпом в руках. Завидев меня, она метнулась было в сторону, но я преградил ей дорогу.
— Ты что от меня убегаешь?
Поглядев на меня укоризненно и враждебно, она ответила:
— Уйди с дороги. У тебя есть невеста!
— Неправда.
— Я видела. Уходи!
Серп сверкнул у нее в руках. Замахнувшись им, она чуть не выколола мне глаза, потом что-то буркнула злобно, угрожающе и убежала.
