57 похоронили под Воронежем. Эти 57 ни о чем не подозревали, ни до — ни о чем, ни после — ни о чем. До этого они еще пели: марш, марш, гей, да ты!.. А один написал домой… Тогда мы купим себе патефон. Но вот другие за четыре тысячи метров от них по приказу нажали кнопку. И загрохотало! Словно старый грузовик с пустыми бочками промчался по булыжной мостовой: пушечная симфония. Тогда и похоронили они 57 под Воронежем. До этого те еще пели, а после — умолкли навек. 9 автослесарей, 2 садовника, 5 служащих, 6 продавцов, 1 парикмахер. 17 крестьян, 2 учителя, 1 пастор, 6 рабочих, 1 музыкант, 7 школьников. 7 школьников. Всех их похоронили под Воронежем. И ни о чем-то те не подозревали, те 57.
А меня позабыли. Я был не совсем еще мертв. Гей, да… Я был чуть жив, но жив. А другие… тех похоронили под Воронежем. 57. 57. Подставь еще нуль. 570. Еще и еще нуль. 57 000. И еще, еще и еще 57 000 000. Всех их похоронили под Воронежем. И ни о чем-то не подозревали, ничего не хотели. Этого уж они во всяком случае не хотели. Перед этим они еще пели. Гей, да ты… А после — умолкли навек. А тот так и не купил себе патефона. Его тоже похоронили под Воронежем, как ж остальных 56,57 штук. Всех, кроме меня. Я один был еще не совсем мертв. Я должен дойти до трамвая. Улица серая. А трамвай желтый, желтый-прежелтый. Я должен попасть в него. Но зачем улица такая серая? Серая, серая! Уж два раза я ложился… Марш, марш вперед. Фишер! Три, четыре, левой, два, левой, два, левой, два, три, четыре, дальше, Фишер! Марш, марш! Гей, да ты… Смелей, пехота, смелей, Фишер! Дальше, Фишер! Левой, два, три, четыре. Если бы только не голод, проклятый голод, все время страшный голод — левой, два, три, левой, два, левой, два, левой, два…
Только бы не было ночей! Только бы не было ночей! В каждом шорохе чудится зверь. В каждой тени — черный человек. Никогда не избавиться мне от страхи перед черными людьми. На подушке всю ночь словно грохочут пушки: это пульс. Мама, ты ни за что не должна была бросать меня одного. Теперь мы уж никогда не увидимся. Никогда. Ни за что не должна была ты бросать меня. Ты ведь знала, что такое ночи. Ты ведь знала о ночах. Но ты с криком оторвала меня от себя, с криком вытолкнула меня из себя, вытолкнула в этот мир с его ночами. И с тех пор в каждом шорохе мне чудится притаившийся в ночи зверь. А в синем сумраке закоулков подстерегают меня черные люди. Мама, мама! Во всех углах стоят черные люди. И в каждом шорохе чудится зверь. В каждом шорохе — зверь. А подушка так горяча. Всю ночь на ней словно грохочут пушки. И ведь 57 похоронили под Воронежем. А часы шаркают, как старуха в шлепанцах: от-сюда, от-сюда, от-сюда. Она шаркает, шаркает, и никто, никто ее не удержит. А стены надвигаются. Потолок снижается, а пол, пол колеблется от космических волн. Мама, мама! Зачем ты покинула меня, зачем? Все колеблют волны, колеблет напор целого мира.
57. Кругом! А я хочу дойти до трамвая. Пушки отгремели. Почва колеблется. Кругом! 57. А я чуть жив, но жив еще. И я хочу дойти до трамвая. Трамвай желтый на серой улице. Ярко-желтый на серой. Но я в него не попаду. Уж два раза я ложился. Ведь меня мучает голод. И от этою земля колеблется. Колеблется такая изумительно желтая. Ее колеблют волны вселенной, колеблет голодный мир. Земля колеблется, голодная, как мир, и желтая, как тот трамвай!
Только что кто-то сказал мне: «Добрый день, господин Фишер». Разве я господин Фишер? Разве я могу быть господином Фишером, снова просто господином Фишером? Я ведь был лейтенантом Фишером. Разве я могу быть снова господином Фишером? Разве я господин Фишер? Человек сказал: «Добрый день!» Он не знает, что я был лейтенантом Фишером. Доброго дня пожелал он мне — для лейтенанта Фишера нет добрых дней. Этого он не знает.
И господин Фишер все идет по улице. По длинной, длинной улице. Улица серая. Он хочет попасть в трамвай. Трамвай желтый. Ярко-желтый. Левой, два, Фишер. Левой, два, три, четыре. Фишера мучает голод. Он больше не держит шаг. Он все еще хочет дойти, потому что трамвай такой ярко-желтый на сером фоне.
Уж два раза Фишер ложился. Но лейтенант Фишер командует: левой, два, три, четыре, вперед, Фишер! Дальше, Фишер! Живо, Фишер, — так командует лейтенант Фишер. И господин Фишер шагает по серой улице, по серой, серой, длинной улице. Вот и Аллея мусорных ведер, Проспект погребальных урн, Бульвар сточных канав, Разрушенные поля, исковерканный, заваленный рухлядью Бродвей — парад развалин.
А лейтенант Фишер командует. Левой, два, левой, два, левой, два. И Фишер, Фишер шагает, левой, два, левой, два, левой… Мимо, дальше, прочь…