У маленькой девочки тонкие, как пальчики, ноги, как пальчики зимой: тонкие, красные, посиневшие, такие тонкие! Ноги двигаются: левой, два, три, четыре. Маленькая девочка беспрерывно говорит, а Фишер шагает рядом, и она все твердит и твердит: боженька, дай мне супу. Боженька, дай мне супу. Только ложечку, только ложечку. Только ложечку. У матери волосы мертвы. Давно мертвы. Мать говорит: бог не может дать тебе супу, никак не может. Почему бог не может дать мне супу? У него ведь нет ложки. Ее-то и нет. Маленькая девочка ступает рядом с матерью своими тонкими, как пальчики, посиневшими от холода ножками. Фишер идет позади. У матери волосы мертвы. Они совсем как чужие на голове. А маленькая девочка приплясывает вокруг матери и вокруг Фишера, все вокруг и вокруг, и поет: у него ведь нет ложки. У него ведь нет ложки. У него нет ни единой ложки. Так приплясывает маленькая девочка. А Фишер шагает позади нее. Он покачивается на волнах, пошатывается от ударов волны. Но лейтенант Фишер командует: левой, два, вперед, живо, Фишер, левой, два, а маленькая девочка припевает: у него ведь нет ложки, у него ведь нет ложки. И уж два раза Фишер ложился. От голода ложился. У него ведь нет ложки, у него ведь нет ложки. И уж два раза Фишер ложился. От голода ложился. У него ведь нет ложки. А тот, другой, командует: гей, да ты, да ты… пехота, пехота, пехота…
57 похоронили под Воронежем. Я лейтенант Фишер. Меня позабыли. Я был еще не совсем мертв. Уж два раза я ложился. Теперь я господин Фишер. Мне 25 лет. 25 раз по 57. А тех похоронили под Воронежем. Только я, я один еще бреду по дороге. Я должен дойти до трамвая. Голод грызет меня. Но у бога нет ложки. Нет у него ложки. Мне 25 раз по 57. Отец меня предал, и мать вытолкнула из себя. Она с криком ввергла меня в одиночество. Ужасное одиночество! Полное одиночество…
И вот я иду по длинной улице. Улица колеблется от волн вселенной. Но кто-то все время играет на рояле. Все время кто-то играет на рояле.
Когда отец в первый раз увидел мою мать — кто-то играл на рояле. Когда я родился — кто-то играл на рояле. В школе, в день памяти погибших героев, — кто-то играл на рояле. Когда началась война и мы сами должны были стать героями — кто-то играл на рояле. В госпитале — вновь кто-то играл на рояле. Война кончилась — а кто-то все играет на рояле. Все время кто-то играет. Все время играет на рояле. По всей длинной улице…
Паровоз гудит. Тимм говорит, что он плачет. Как посмотришь вверх, звезды дрожат. Все гудит и гудит паровоз. А Тимм говорит, что он плачет. Не переставая. Ночь напролет. Всю долгую ночь напролет. Он плачет, и сердце начинает щемить, когда он так плачет, говорит Тимм. Плачет, как ребенок, говорит Тимм. Плачет, как ребенок, говорит Тимм. Мы едем на платформе с дровами. Дрова пахнут лесом. Платформа без крыши. Звезды, как взглянешь вверх, дрожат и мерцают.
Вот опять гудит паровоз. «Слышишь? — спрашивает Тимм. — Опять он заплакал». Я не понимаю, с чего паровозу плакать? Но так говорит Тимм. Плачет, как ребенок, говорит он. Тимм говорит, я не должен был сталкивать старика с поезда. Я не сталкивал старика. Ты не должен был этого делать, говорит Тимм. Но я и не делал. Паровоз плачет, слышишь, как он плачет, говорит Тимм. Ты не должен был этого делать. Я не сталкивал старика с поезда. Паровоз не плачет. Он гудит. Паровозы всегда гудят. Он плачет, говорит Тимм. Старик сам свалился с поезда. Никто его не трогал. Он заснул. Тимм, заснул, говорю я тебе. И свалился во сне. Ты не должен был этого делать. Он плачет уже целую ночь. Тимм говорит, что не следует сталкивать старых людей с поезда. Да я этого и не делал. Старик заснул. Ты не должен был этого делать, говорит Тимм. Тимм рассказывает, что в России он дал старику пинка. Уж очень старик был медлителен и брал за раз слишком мало. А они перетаскивали боеприпасы. Вот тут-то Тимм и дал старику пинка. Но старик медленно, медленно повернул голову, рассказывает Тимм, и печально взглянул ему в глаза. Больше ничего… И лицо у старика было, как у его родного отца. В точности как у отца, рассказывает Тимм. Паровоз гудит. Иногда кажется, что он кричит. Тимм даже думает, что он плачет. Может быть, Тимм и прав. Но я не сталкивал старика с поезда. Он захрапел. И свалился сам… Ведь вагон порядком потряхивает на рельсах. Как посмотришь вверх, звезды дрожат. Платформа сотрясается от космических волн. Паровоз гудит. Нет, кричит, кричит так, что звезды дрожат.
А я все еще в пути. Два, три, четыре. Иду к трамваю. Уж два раза я ложился. Почва колеблется от волн вселенной. Все из-за голода. Но я все же иду. Я уж давно, давно иду. По длинной, длинной улице. По улице.
Маленький мальчик протягивает руки: я пришел за гвоздями. Кузнец отсчитывает гвозди. Трое? — спрашивает он. Папа сказал, для троих.
Гвозди падают прямо в руки. У кузнеца большие толстые пальцы, а у мальчика тонкие пальчики. Они вот-вот сломаются под тяжестью больших гвоздей.
— А тот, кто говорит, будто он сын божий, тоже среди этих троих?
Мальчик кивает.
— Он все еще говорит, что он сын божий?
Мальчик кивает.