Ему очень хотелось запеть, но так он был горд, что боялся сорваться. Корзина отчаянно скрипела под ним.
пропел он басом и перевел, тыча пальцем в грудь мастера: «После тяжкой старости нас земля приемлет».
— Уймись, отец Василий, — сказал Алехин.
Но Васнецов уже не мог уняться. Туров, потешаясь над стариком, совсем развеселился, пил больше всех. Теперь он забыл об Алехине, отец Василий запел «Гаудеамус», и Туров ему подпевал.
— А может, лучше, если как-нибудь без поездки? — не слушая разговора, шепнула Алехину Вера Васильевна. — Составили бы акт, да и ладно. Нет, мол, ничего, одна карча.
— Ты что, спятила? — Алехин даже не понял сразу, что нашептала жена.
— Так ведь под суд пойдешь. Сколько добра пожег в феврале. Ведь не разберутся.
Алехин подошел к окну и отдернул кисею. Желтый керосиновый свет комнаты смешался с синим светом ночи. У берега горел костер.
От куста отделилась фигура, подошла к окну. Алехин всмотрелся: Тарас Михайлович.
— Ты узнал? Вот здорово. Я все хотел за тобой… — зашептал Алехин.
— Только давай тише. — Тарас Михайлович уцепился за карниз, подтянулся. — Я с вами поеду. Я к бакенщикам по всей линии с беседами, все материалы в райкоме взял. Ты только молчи, не расспрашивай его безо времени, не мельтеши, — советовал Тарас Михайлович, — и не бойся: страна своего не упустит. А вон и лодка моя у катера.
Алехин различил у катера лодку, в ней кто-то возился, укладывал вещи.
— Это мой Мишка увязался, тоже рыбак, — сказал Тарас Михайлович и спрыгнул на землю.
Громкий смех позади Алехина заставил его обернуться. Володя и Зоя вели под руки мастера. На голове его была белая сетка, снятая со стены.
Мастер медленно подвигался, коротенький, с растопыренными руками, но еще старался пошутить над собой:
— Пусть не думают, что если человек шатается — значит, устал. Ошибка! Человек просто пьян.
— Все равно утром поедем, — сказал в окно Алехин и, отстранив рулевого, снял с Турова сетку и повел его укладывать спать.
А утром, хоть и немного позже обычного, катер отправился вверх по реке, к местам выкатки черного дуба.
Сидя на якорной цепи, нагретой солнцем, Алехин ни о чем не думал и не хотел думать. Только бы поскорей доехать и разобраться! Все, что было вокруг него: и якорь, и вымпел, трещавший над головой, и волна, бежавшая от катера к берегам, — освобождало его от необходимости думать.
Катер шел по реке, наполняя стуком мотора тихий простор меж берегов. Солнце сияло в стеклянных стенах рубки. Володя вращал штурвальное колесо, и пятна света медленно перемещались по его плечам и лицу.
С биноклем на груди, невыспавшийся, Туров вышел на бортовой обнос.
У левого борта шла на буксире четырехвесельная лодка, прижатая к катеру. Рядом с караванным сидел в лодке его сынишка Миша, а под скамейкой, свернувшись клубком, дремал лохматый щенок.
Тарас Михайлович с засученными штанами свесил голые ноги за борт и шевелил пальцами в быстрой воде. У него был безмятежный вид человека, которому отныне предстоит наблюдать только солнце да воду, да отражение своих ног в воде. А мальчик, наверное, не понимал этого счастья, — он сидел, серьезный и тихий, недоверчиво поглядывая на Турова.
Перед отплытием Алехин познакомил Турова с пропагандистом и, кстати, внимательно осмотрел его лодку. В ней были связки книг, ящик с мылом, аптечка, баян в черном футляре, рыболовные снасти — все то, что под брезентом возят с собой в лодках затонские работники, выезжая по разным надобностям к бакенщикам на линию.
Алехин про себя даже подивился, как быстро собрался Тарас Михайлович.
Поверх всего лежал в лодке волейбольный мяч.
— А это куда же? — спросил Туров, не знавший с утра к чему привязаться. — Василий Иванович, это, никак, вам играть с мамочкой! — крикнул Туров Васнецову, который душевно о чем-то беседовал с Зоей в каюте. — Куда это? — тихо повторил Туров, сдерживая смех.
— Тоже сгодится, — пробурчал Тарас Михайлович; он в первый раз выезжал к бакенщикам и сейчас догадался, что мяч прихватил без всякого смысла. — Вот, видите, и насмешил! — сказал он, словно затем и взял мяч, чтобы насмешить людей.
Уже третий час Тарасу Михайловичу все не давали забыть о мяче, и более всех веселился Туров.
— Аут! Аут! — кричал, высовываясь из машинного отделения, моторист Толя, а рулевой ни с того ни с сего нажимал на клаксон, означая этим судейский сигнал на волейбольной площадке.
Сын Тараса Михайловича насупился, обиженный за отца: ему это не нравилось.
Но московский мастер смеялся не только над волейбольным мячом.
Катер плавал под номером, состоящим из четырех цифр, — трудно упомнить; к каждому случайному своему пассажиру Алехин приставал с просьбой придумать для катера название, чтобы оно было красивое, звонкое, но чтобы при этом букв было по числу форменных ведер, стоявших в ряд на штурвальной рубке. Чтобы можно было написать по букве на ведре. А ведер было пять.
— Что, Денис Иванович, придумали? — спросил Алехин Турова.
— Ведер маловато, — с улыбкой ответил Туров.
