«Литавры и бубен», — почему-то пришло ему в голову, но не рассмешило.
Он видел в окнах ноги Алехина. Алехин обходил каюту по палубе и опускал на окнах наружные холщовые шторы. В каюте стало темнее. Снова раздался оглушительный удар грома. Алехин вбежал в каюту.
— Вот тебе литавры и бубен! — сказал Туров, но Алехин, не обернувшись, выбежал наверх.
Туров слышал, как он кричал на Володю, они спорили, идти ли под грозой или править к пристани.
Мягкий шорох над водой сменился резким металлическим шумом, и Туров понял, что проливной дождь уже хлещет по ведрам и по железной палубе. Холщовые шторки по правому борту сразу намокли, в каюте стало еще темнее.
Туров втиснулся поглубже в угол; ему было не по себе в этой коробке, наполненной страшной музыкой грозы и деловитым стуком мотора. Он был не против поездки — разведывать, осваивать новые ценности, испытывать при этом неудобства, но не до бесчувствия же.
Алехин вбежал в каюту.
— Ну и грозища! — сказал Туров из своего темного угла.
Алехин был взбудоражен и освежен грозой.
— Что вы, Денис Иванович! И ведер не наполнит.
— Вам бы заодно ведра еще наполнить! — Туров сказал это утомленным голосом, точно долго бежал и задохнулся; и этому впечатлению соответствовали его расплывшаяся в полумраке фигура и бессильно раскинутые по дивану руки.
Сняв мокрый китель, Алехин влез головой в украинскую рубашку и, даже не вынырнув из нее, воскликнул:
— Денис Иванович, а что, если я вам смету покажу!
— Чудесно.
Алехин не понял тона, каким это было сказано. Поправив рубашку на себе, он вытащил из ящика письменного стола две папки, подсел к мастеру.
— Девятибалльный шторм. Ливень хлещет в каюту, — тягучим голосом сказал Туров, не переменив позы. Пренебрежительным движением пальца он захлопнул папку, раскрытую на коленях Алехина. — Нет, положительно вы одержимый.
Гром раздавался реже и глуше; грозу сносило порывами сильного ветра: молнии больше не озаряли мокрых шторок, но ливень не ослабел, а, пожалуй, усилился. Сквозь щели в окнах вода натекала в каюту.
— Вы сердитесь, Денис Иванович, я вас увез с брандвахты. Извините меня. — Алехин беспомощно улыбнулся. — Но смета составлена, нужно же ее рассмотреть когда-нибудь. Вчера помешал Васнецов, сегодня утром — мост, потом — этот дурак Шмаков…
— Товарищ начальник, — официальным тоном произнес Туров и носовым платком вытер позади себя мокрую от дождя спинку клеенчатого дивана, — я воспитал целое поколение лесоэкспортеров. Меня знают не только в Москве, Архангельске и Сороке, но и в деловых кругах Хельсинки, Стокгольма, Лондона. Так разрешите же мне располагать своим временем и заниматься вашим черным дубом, когда это мне покажется удобным. Увольте…
— Но ведь, а как же… — начал было Алехин, но Туров не дал ему говорить.
— Дорогой товарищ начальник — как это называется? — малых рек.
Эти слова уже слышал подкравшийся к двери Тарас Михайлович.
— …Я еще ничего достоверного не знаю о ценности вашего топляка. Наоборот, если хотите, я знаю, что чем далее на восток, в глубь континента, тем дерево становится все менее упругим. Чувашский дуб уже не сравнить с волынским. Но я молчу, — ведь я еще ничего не видел, не сделал ни радиального, ни тангенциального разреза.
— Профессор…
— Я не профессор, я мастер.
— Послушайте, мастер, — Алехин отбросил в сторону бумаги, и Тарас Михайлович отшатнулся за дверью. — Послушайте… Я вас лбом ощущаю, — Алехин охватил пальцами лоб и виски, — лбом, как препятствие… Чего вы смеетесь?
Туров подошел к Алехину и обнял его за плечи.
— Алексей Петрович, зачем вы народ смешите? — Он вздрогнул от близкого удара грома, скинул руки с плеч Алехина и рассердился: — Идите к штурвалу, черт вас побери… Не суетитесь, Алексей Петрович. Делайте свои дела. Или у вас река сама все делает? Представьте себе, что завтра на выкатке я нюхаю кусок вашей карчи и говорю какой-нибудь парадокс, например: «Слабость этого образца в его излишней твердости». Пшш! — Он выпустил воздух и сделал рукой нечто похожее на жест Понтия Пилата, вопрошающего: «Что есть истина?»
— Этого не может быть, — сказал Алехин. — Баланда!
— Сами вы, дорогой товарищ, баланда. Не знаю. Вот именно, ничего не знаю! Вы все чувствуете, а я ничего не знаю… Придет зима, и приблизительно в феврале начальник малых рек рассылает по всем колхозам срочную телефонограмму: «Жги в мою душу» или что-нибудь такое. Кстати, вы меня спрашивали: горит ли черный дуб? Вам-то уж хорошо известно: тлеет сизым огоньком. — Он захихикал, показывая толстыми пальцами, как тлеет дуб.
— Кто вам рассказывал? — угрожающе спросил Алехин.
— Про сизый огонек? Это из учебников.
— Про телефонограмму?
— Ваша тревога, конечно, мне понятна. Если это был черный дуб, вас не пощадят. Пойдете под статью.
Алехин усмехнулся:
— Меня — под статью?
— А вот заглянем теперь в ваши выкладки. — Туров оживился, он развернул папку, пальцем поискал на последней странице сброшюрованной сметы. Эта игра увлекла, его лицо сияло от удовольствия. — Вот видите!
Алехин заглянул в шестизначные цифры им же подсчитанного годового народного дохода, молча отошел и сел на диван.
