— Да… Чтобы она была вся резная: карнизы, панель, балюстрада. Чтобы была и строгость и красота. Чтобы вся она как выточенная. А буду старик, приеду: «Чьих рук дело, ребята?» — «Всегда так было», — скажут. А я про себя: «Врете, не всегда так было».
Щенок на дне лодки заворочался, закарабкался спросонок по ноге Алехина и снова затих.
— Фантазируешь, — сказал караванный.
— На пустом месте, — ожесточась, отрезал Алехин.
Он взялся за весла, сделал несколько взмахов, — лодка скользнула по воде.
— Сегодня Туров мне: «Ваша, говорит, провинция деревья выращивает». Вот и все тут. И выходит, что он умный, а мы с тобой дураки.
— Ну, это ты через дугу лезешь!
— Не через дугу, Тарас Михайлович. И ты не в комиссии, мы с тобой так на так разговариваем.
— «Разговариваем». Очень ты горяч, Алехин. Приехал к тебе интеллигентный человек, из столицы, ну, верно, отдохнуть не прочь. А у тебя тут жара, купаться охота, рыбку поудить или с девушкой подискутировать. — Караванный смешно схватился за нос, ухмыльнулся.
Алехин поднял голову. Как все переменилось в минуту! Точно тихий снег в безветренный вечер роился над водой. Была та минута, когда с наступившими сумерками налетают на реку целые облака мотыльков, их так и зовут — «минутками». Они роятся, как тысячи снежинок, над темной водой, тонкой сеткой задергивают вечереющее, но еще светлое небо, и в полном безмолвии реки, в их судорожном роении точно слышится шорох мельчайших крыльев, и плещет рыба, прыгает из воды, и все это поселяет в душе чувство жизни, неистребимости жизни, желание жить дальше, дольше, чтобы еще не раз увидеть эту живую сетку над медленной рекой, огромное небо, просторный мир вокруг, всю землю, хорошо населенную людьми, с ее пашнями, городами, фабричными трубами.
— Ох, и рыбы вышло со дна! — сказал Тарас Михайлович.
— Скрытный ты человек, — сказал Алехин.
— Рыболов я, рыба голоса не любит.
— Чувство при себе держишь.
— Ишь потолстел с чувства! — усмехнувшись, согласился караванный. — Главное — дело сделать. Завтра посмотрит Туров твой черный дуб, даст заключение. Это сейчас главное звено, — хватайся, не бойся.
— Я боюсь?
Алехин вскочил, — лодка качнулась, щенок проснулся, поднял голову.
— Не мути воду, — сказал караванный.
Алехин вспомнил грозу и ссору с мастером, махнул рукой и сел.
— Ты всегда споришь, и нет в тебе никакой основательности, — говорил Тарас Михайлович. — Чуть что: «Баланда, баланда!» А сам не знаешь что к чему.
— А ты не споришь?
Они оба улыбнулись.
— Давай так решим, — сказал караванный. — Если завтра Туров будет и на выкатке безобразничать, мы его высадим на берег, вместе с чемоданом, прямо в лесу, пусть идет на станцию. Там восемь километров, доберется.
— Я уж подумал об этом. Высадим. Если не дуб — высадим.
Им стало веселее от принятого решения.
Мотыльков уже не было над водой. Смеркалось. Вдали загорелся огонек, — шел грузовой пароход с верховьев к устью. Звякнул поздний комар.
— Эй, Володя! — крикнул Алехин в сторону катера. — Опусти вымпел! Зажги топочный фонарь!
Туров стоял на корме.
— Нет здесь Володи! — крикнул он.
Мастер слышал, как погрузил в воду весла Алехин, лодка двинулась к катеру. Мастер докурил, бросил окурок в воду, он остался на месте. По песку, там, где лежали рыбацкие лодки, расхаживали вороны. Они шагали степенно и почему-то напоминали больших черных собак.
«Медленная река», — подумал Туров, и ему вдруг, несмотря ни на что, захотелось домой, в первый раз за время поездки.
Под утро река окуталась туманом. Выйдя на мокрую палубу, Алехин представил себе, как сегодня они высадят в лесу Турова и кончится история черного дуба. Останется предутренний туман над рекой, белый фонарь на мачте, зеленый кустистый берег, тускло отраженный в тихой воде. Останется карчеподъемный паром, выкатка с грудой черных стволов — бесполезных, негодных даже в огонь.
Алехин крутнул сирену в рубке, — с близкого дерева слетела потревоженная птица. Володя со шваброй и ведром показался на корме. На катере проснулись. Тарас Михайлович в кубрике окликнул Мишу. Володя пятился по палубе, протирая ее шваброй.
Мастер брился. Алехин искоса взглянул вниз, в окно. Туров сидел перед зеркалом и сильно бил себя по бритым щекам, смазанным вазелином, и стонал — не то от боли, не то от удовольствия.
«Этот чиновник собрался на выкатку, как к себе в контору». — Алехин чувствовал, как накипает в нем злость.
Он постучал в окно.
— Поторопитесь, профессор!
— Я не профессор, я мастер, — отозвался Туров.
Алехин не дал ему даже напиться чаю. Караванный внимательно оглядел Алехина, пожевал губами, подумал и сказал:
— Идите, я вас подожду, мне неохота…
Туман еще не разошелся, но солнце поднималось в его белой кипени, и он редел, колебался над рекой подвижной завесой. Тропинка вилась вдоль берега в высокой траве, меж кустов. Алехин шел, не оглядываясь, расталкивая траву ногами. Туров едва поспевал за ним.
— Как на дуэль пошли, — сказал им вслед Тарас Михайлович.
— Без секундантов, — сказал Миша.
