— А с вами никого не было?
— Нет, мы вдвоем. Ой, что ты! — ужаснулась Оля, представив себе кого-то третьего в таком разговоре, и тотчас посмеялась тому, как она отрывисто передает беседу с директоршей.
Ей хотелось повторить все, что она сказала там, потому что то, что она говорила, — это был ее ответ и Казачку, и Ирине, и Пантюхову.
— Митя, — вспомнила Оля, — а ведь мне сегодня теплый ливень приснился! Такой теплый, что я стояла под ним, как под душем, и пробовала рукой на ощупь. И по лицу текли целые потоки! И вот видишь, оказалось, сон в руку! Она все-таки, может быть, неплохая, Антонида Ивановна. Она, конечно, педантичная и самодовольная…
— И говорит, как будто слова на плаху кладет — рубит им головы.
— Да, и ревниво следит за добродетелями, — добавила Оля. — Но все-таки она может быть неплохой. Ведь как Казачка раскусила! Как она о нем высказалась, если бы ты только слышал!
Перебирая пальцы на обеих руках, Оля не то что вспоминала, а как бы подсчитывала слова Антониды Ивановны: «Это же весьма пошлый лев-сердцеед. Для него похождения — такой же спорт, как гимнастика на снарядах». От удовольствия она захлопала в ладоши.
— С чего же начался разговор? Ты по порядку, Оля.
— Антонида Ивановна торжественно спросила меня: «Что у вас произошло с этим баскетболистом? Как мог случиться этот печальный инцидент?»
Она на мгновение вспыхнула и потупилась. Митя вообразил ее, какая она была, когда отвечала на вопрос Антониды Ивановны.
— Что же ты сказала ей?
— «Дурак он такой!» — я сказала. Он меня спросил: «Почему, когда целуются, то закрывают глаза?» Больше ничего его не интересует. А я сказала Антониде Ивановне: «Скажите, неужели все такие в жизни?» И еще: что бы она сама делала на твоем месте? Не дала бы отпора хулигану?
— Ты молодец, Оля!
— Я же не вижу за собой никакой вины! И за тобой тоже! — Она тряхнула головой так, что копна волос метнулась над нею. Она хотела что-то высказать, но ей было трудно подобрать слова. — И ты знаешь, бегу домой, ног не чую. А радио на улице… там как раз какую-то плясовую транслируют… Ах, Митя, как я рада, что все высказала!
— Наверно, надоела ей своими переживаниями, — с нежностью оглядывая Олю, сказал Митя.
— Она поинтересовалась, где ты. Я сказала — стоишь в очереди за билетом для Марьи Сергеевны.
— Почти честно ответила: очереди не было, — поправил Митя.
Теперь Оля взялась припоминать подряд, взвешивая каждую реплику — свою и Антониды Ивановны.
— «А когда уезжает Марья Сергеевна?» — спрашивает. «В четверг», — говорю. «Вместе с племянником?» — Оля рассмеялась. — Она так тебя назвала, официально. «Нет, отвечаю, мы с Митей до субботы остаемся». Тут она, знаешь, озарилась улыбочкой и пропела: «Какое простодушие: «Мы с Митей до субботы…»!»
И Оля взглядом потребовала от Мити самого живого отклика на это место ее рассказа. Ей показалось, что она хорошо изобразила улыбочку Антониды Ивановны.
— Но ты знаешь, Митя, она все-таки может быть неплохой! Я в этом сегодня убедилась. Она сказала: «Я раньше не считала нужным говорить с тобой об этом, поскольку целиком полагалась на Марью Сергеевну». И она спросила напрямик, какие у нас отношения с тобой. А я, знаешь, посмотрела ей прямо в глаза, и она выдержала мой взгляд. Тогда я сказала: «Самые хорошие, Антонида Ивановна! Мы любим друг друга». Она помолчала, потом: «Ну, а что бы сказала на это твоя мама?» — «Мама тоже любила Митю». — «Она знала о ваших чувствах? Ты ей рассказывала?» — «Я с ней никогда не говорила об этом, но она не могла не догадываться. Мы постоянно бывали вместе, и Митя к нам приходил». — «И ты думаешь, что маме понравилось бы, что вы остаетесь с Бородиным в пустой квартире на целых три дня? Она бы не испугалась?»
С пересохшим ртом слушал Митя Олин рассказ. Он был какой-то успокоенный, и была в его глазах та влажность, какая бывает иногда от благодарности и любви в глазах людей и даже животных.
Но Оля совсем не замечала этого.
