Когда она ровно без пяти минут пять подошла к горкому, Митя находился в состоянии смятения и тревоги, близком к отчаянию. Оля не сразу узнала Митю в толпе ребят у фонтана.
— Я тебе дам! — погрозил он ей кулаком.
В кабинет Белкина вошли они вместе.
Толстяк Степа Мячкин сидел у стола на ручке секретарского кресла и названивал по телефону. Митя был знаком с Мячкиным — тот кончил Митину школу двумя годами раньше, и Мите были известны все его служебные передвижения — он успел поработать киномехаником в институте, библиотекарем в поселке, электриком в цехе. Он похудел, но привычки, жесты, даже улыбка остались прежние. Митя помнил, каким он приехал, толстячок из Ахтырки, с матерью к дяде — экскаваторщику в известняковых карьерах. Когда Митя и Оля вошли в кабинет, веснушки на мячкинском лице разбежались: он улыбнулся. Митя подошел к нему и сказал: «Ты не забыл?», напоминая про недавний разговор о том, что Митя и Оля хотели бы вместе в лагерь строителей. И тут Мячкин вдруг опомнился, посуровел, то есть собрал все свои веснушки, и официальным жестом показал на подоконник — приглашение сесть, так как стульев не хватало.
Оля пробралась к подоконнику. Митя не спеша за ней. Мячкин по телефону советовался с заводскими комитетами. Видно было, что он поднаторел в таких делах, как подбор кадров, укомплектование лагерей, и что это его любимое занятие. Он, видимо, немножко хвастался памятью на имена: всех помнил!
— Как же, помню! — кричал он кому-то в трубку. — Прошлую осень мы эту дивчину часами премировали. Только она обиделась: часы, видишь ли, мужские.
Митя и Оля переглянулись. Все настраивало на веселый лад — такая листва акации, свежая и сочная, сквозная за окном! Солнце в комнате запалило огнем бронзовые фигурные часы на высокой стойке дивана над тесно сидящими юношами и девушками, подожгло всю пыль на красном сукне стола, как будто бронзовой дымкой дымились лиловые чернильные пятна.
Так же, как когда-то в старой квартире, Ольга сидела рядом с Митей на подоконнике. И вспыхнувшие волоски ее каштановой маковки, и шум южного дня за окном какой-то удивительно прозрачный… И вдруг как-то по-новому, по-грустному мелькнула мысль: а ведь школа окончена.
Они шептались, беспричинно посмеивались, не зная предлога, над чем нужно смеяться. Просто давно не виделись.
— Закрой рот и подбери губы, — шепотом приказала Ольга.
Подошел Гринька Шелия. Странно, конечно, но и его вызвали. Видимо, большой недобор. Гринька был польщен тем, что его занесли в список, но Митя откровенно покачал головой. Он проэкзаменовал Гриньку: что же он будет делать, когда его в самом деле направят вожатым?
— Буду учить их плавать, — стал насиловать свое воображение Гринька. — Костры зажигать одной спичкой. По утрам чистить зубы, полоскать горло: «Гр-гр-гр…» — Он изобразил, как полощут горло.
— Голову мыть раз в неделю! — добавила Оля.
В кабинет вошла Рослова.
— Вот она, Веточка! — сказал Митя, схватив Олю за руку.
— И ты считаешь, что я на нее похожа? — прошептала Оля, с любопытством разглядывая вошедшую и вспоминая, что когда-то видела ее на улице.
Светленькая, с немного приплюснутым носом и нежными, мягкими губами, Веточка Рослова, которой сейчас было лет двадцать семь, и прежде-то не могла быть похожей на Олю Кежун. Это все Митя выдумал, чтобы возвысить Олю в собственных глазах, и поверил самому себе.
Когда вошла Веточка Рослова, все оживились. Девушки подбежали к ней. Послышался смех и знакомый Мите чуть картавящий голос Веточки: «Ну, знаешь, перестань врать!» И снова взрывы беспечного смеха. Захотелось подойти к ней — показать Олю и вообще как-то выразить свое чувство.
— Пойдем познакомлю?
Они протиснулись к Веточке.
— Ох, какой ты стал большой, Митя!
— Я уже давно перестал расти. Веточка, вот это — Оля Кежун. Познакомьтесь, пожалуйста.
— Вы вместе собираетесь в лагерь?
— Как ты догадалась?
— Ну, это легко! — Веточка рассмеялась, но не обидно, а так, что и Олю заставила улыбнуться. — Митя, а помнишь костер из соломы? Огонь летел выше деревьев, я испугалась.
— Да! — подхватил Митя. — А потом был такой шум вокруг, ты дирижировала, а мы кричали: «Ти-ши-на!» Когда это было?
— Ты был во втором классе! Ох ты, Митяй, Митяй! Вырос, чертенок!
Разговор, короткий и сбивчивый, заставил Митю пожалеть, что так редко видит он Рослову: те же чувства, та же пусть взрослая и отдалившаяся, но понятная жизнь. Оля в упор разглядывала Веточку и вдруг сказала:
— Он говорит, что я на вас похожа.
Веточка рассмеялась. И они обе вогнали Митю в краску. Чтобы переменить разговор, он спросил:
— А та собака, что была щенком, все еще у тебя?
— Да, сенбернар… коломенский. — Веточка смеялась заразительно. — Чапа с зимы не видела. Каков он? Ты приходи ко мне, Бородин, я тебе одного Салаватика покажу.
— Сына покажешь, вот кого.
— И Афоньку, конечно! И Салаватика — это главный мой сорванец во всем поселке.
