Оля измучилась от бесплодного ожидания. Поговаривали, что, может быть, к вечеру будет работа: будто бы начальник автобазы опять поссорился с начальником строительства и угнал весь автопарк в другую сторону. А сейчас его уламывают. Оля знала, кто этот начальник: Фома Фомич Пантюхов. Если бы был Чап… Странно, этот самолюбивый товарищ нисколько не мешает. С ним даже лучше. Если только не признаваться ему в этом. Жаль, что он опять исчез, — велосипед лежит на своем месте, возле Олиных трех кирпичиков.
Вернулась Пронькина, разбудила подруг. Тося убежала за хлебом. Оля прислушивалась к разговору у штабеля. К нормировщице девушки относились запросто, не стеснялись ее. Не часто вступая в разговоры, Оля знала о них уже многое: они из одной местности и по привычке держатся в городе друг за дружку. Жили в общежитии в Диком поселке. Из шутливых разговоров Оля знала, что басовитая Ганя Милосердова привезла из деревни чайник, Тося Лапочкина в деревне не любила пить чай, а с Ганей пристрастилась; знала, что к молчаливой Лене Башкирцевой приходит в гости по воскресеньям жених, контуженный непьющий плотник, чинно угощается портвейном из начатой бутылки; знала, что Тося дружит с Надей Пронькиной, а та — любительница приключений, и Тося подарила ей фотографию двоюродного брата, приезжавшего весной в отпуск с Тихого океана.
В своей жизни Оля не раз видела грузчиц, сидящих в кузовах грузовиков, женщин, чинивших трамвайные пути или копавших траншею для водопровода. Теперь она узнавала, как они живут, чем интересуются, о чем думают на работе. Живут совсем не похоже на то, как ей казалось, глядя из окна школы.
Прибежала Тося, бросила хлебный батон Гане на живот и села возле нее.
— А ради чего мы, девушки, сюда приехали? Целый день, как дуры, просидели.
— Ты — за селедками, Тося! — рассмеялась Ганя. — Тебя бабка научила селедку любить, а в нашем сельпо не купишь.
— Подработать деньжат да домой вернуться. Приодевшись… — сквозь сон проронила Лена. Слышно, как она уже посапывает; она засыпает всегда самая первая.
А другим не хотелось спать — мало поработали. И они толковали о чем придется, поднимая в Олиной голове множество мыслей, нежданных-негаданных, о своем и чужом, о близком и дальнем, о чем никогда прежде не думалось.
— Того, за чем я приехала, нет пока в помине, — сказала Тося. — Я приехала подучиться, специальность получить, а поставили нас кирпичи грузить-валить. Это и дома можно, только что не кирпичи, а свеклу.
— Говорят, кто подаст заявление, тех будут учить, — пробасила Ганя.
— Я намедни спрашиваю одного человека, — помолчав, заговорила Тося. — Можно ль тут делу научиться? Или обратно в деревню тикать? Он смеется: «Ты мокрая вся, хоть выжми. Погоди, обсохни маленько, приобыкни». Я показываю на девушек-мотористок: «Чем же я хуже?» Он отвечает: «Эти, на кого ты указываешь, на стройке с первого дня работают, с первой лопаты. Понятно? А ты вчера с поезда. Погоди-ка, будешь и ты иметь специальность».
— А ведь я знаю, кого ты спрашивала, — сказала Пронькина.
— Кого?
— Ты сама знаешь. Не хочу говорить.
— Не помню.
— А Брылева забыла? — тихо спросила Пронькина.
— Неправда это! — Тося даже привстала. — Если начистоту говорить, у нас с ним совсем другой разговор был. Совсем другой. Надо на шоферов повлиять, чтобы они за контейнеры взялись. Вот о чем с Брылевым мы говорили.
«Ведь Брылев их судьбу устраивает, вот оно что! — подумала Оля, впервые прямо связав его дело с тяжелой работой девчат и с их надеждами. — Он для них старается. Да разве он один только? И мама ему помогала…» Вдруг стало страшно жаль, что нет Мити — не просто нет его в городе, а тут, с нею рядом. Чувство нежности охватило ее, нежности к Тосе, Гане, Наде, заехавшим далеко от дома судьбу искать — и не какую-нибудь, а настоящую трудовую судьбу. И это чувство как будто окрасило собой все неотступно жившие в ней мысли о самой себе.
Чап появился только под вечер, когда Оля уже беспокоилась, куда девать велосипед. Рабочий день кончился. Дневной шум утих. Грузчиц еще не отпускали, но было ясно, что зря они дожидаются — не будет сегодня работы.
— Видала? Там сад разбивают. Показать? — предложил Чап и отвел Олю в сторону.
Они присели на бугорке. Но он не стал ей ничего показывать.
— Я бы ему дал дрозда. Дурноед такой! — с ожесточением сказал Чап.
Оля поняла, что это он о Пантюхове.
— Что-нибудь узнал?
Вести, видно, были невеселые, Чап закурил и вытянул ноги на всю их длину. Потом осторожно взял с Олиных колен ее блокнот, полистал, посмотрел на аккуратные строчки, сказал:
— А ты знаешь, у меня убийственный почерк… — Помолчал и вдруг спросил: — Ты письма любишь писать?
— Кому? — усмехнулась Оля.
— А тебе Митя пишет?
Оля молча покачала головой.
Видно, нелегко Чапу быть назойливым, потому что он круто переменил разговор.
