— Здесь считают: раз всего много — значит, вали, сори! А в технических вузах проходят «Организацию производства»… Ха! — Он зло рассмеялся. — От нас везут кирпич в тачках. Это зачем, спрашивается? У шахтоподъемников укладывают в контейнеры, а поднимут на леса — опять в тачки. Значит, восемь человек напрасно работают!
Говоря, он хлопал по своему фотоаппарату, и Оля понимала, что он все это уже сфотографировал.
— Ты для Брылева работаешь? — с равнодушным видом спросила она.
— Да… попросил.
Помолчав, он сказал, и это было, может быть, самое главное, что его беспокоило:
— А ведь никто этой Тосе не скажет, что зря деньги получает. Обидится человек…
Словно в подтверждение правоты его слов, кто-то громово заругался на всю окрестность. Это ларингофон — звукоусилитель, разносящий голос на всю стройку. Наверно, башенный машинист с высоты своей поднебесной. Может быть, на земле такелажник отлучился, а машинист послал ему свою хулу и проклятия.
— Все ж таки есть тут поврежденные, — отозвался Чап и покосился на Олю. — Убийственные порядки: каждый насорил и ушел. Один только землю выкопал. Другой сложит опалубку, а третий — ее ломать! Не успеют маляры уйти — все стены исписаны.
«Вот как он разговорился», — подумала Оля. Оттого, что Чап назвал Пантюхова дурноедом, ей даже не хотелось расставаться с ним. Было то время, когда по-вечернему все опустело кругом и только слышался в тишине тугой звук, неизвестно откуда бравшийся в лиловатых просторах земли. Неужели этот странный звук рождала та единственная машина, которая еще работала на пустыре? Она готовила будущий сад. Она таранила землю, высверливая в ней круглые, как стаканы, лунки. Тут будут расти деревья. Лунок не видно отсюда, а только хорошо видно, как земля рассыпается веером. Бур входит почти мгновенно — вот вокруг невидимой лунки еще один ободок измельченной земляной крошки.
Неслышно подошел Брылев. Постоял. Потом присел на бугорке рядом с Чапом.
— Смеется надо мной. Будто я спятил на контейнерах, — сказал он, и Оля поняла, что и он тоже о Пантюхове. — Слабину обнаружил в человеке и смеется: «Ты, говорит, свое рабочее место знай!» Так и сказал: «рабочее место», — повторил он и даже засмеялся грустно. — Вот человечина! А ведь понимает, что контейнер — все равно как челнок в швейной машине.
— А вы бы прямо поговорили с ним. Начистоту, — посоветовала Оля.
Брылев усмехнулся.
— Мы с ним в таком виде… — Он сложил пальцы обеих рук так, будто козлы лбами дерутся, и Оле без слов стало понятно, какие отношения у каменщика-изобретателя с начальником автобазы. — Я уж однажды припер его к стенке в горисполкоме.
— Что ж он? — спросил Чап.
— Говорит: «Ты надо мной не начальник!» Говорит: «В крайнем случае ты своей бородой можешь распорядиться: побрить или так оставить».
Чап подтянул ноги и охватил колени руками.
— А я как раз небритый был, — рассмеялся Брылев. — Сволочь он. Бюрократская душа. Ну, я с ним нынче в обкоме поговорю. Там нас обоих побреют.
Разговаривая, он слова произносил негромко. Как сцепил пальцы, так и забыл их расцепить. И фетровая шляпа на затылке.
Минуту помолчали. Тот голос, что недавно громко выругался, запел над всем вечерним простором:
Мимо прошли Тося и ее подруги, помахали руками. Прошли гуськом грузчицы другой бригады — мордовские девушки в белых онучах и новеньких калошах. Сказочно звучал молодой голос, обретший нечеловеческую мощь в звукоусилителе, и Оле хотелось вообразить, какой же он из себя, этот машинист; вспомнилось, как мама когда-то предложила познакомить ее с башенным машинистом…
— Гимн вдовушек, — повторил Чап знакомую шутку.
Издали донеслись нестройные звуки множества автомобильных сигналов. Наверно, зазевался вахтер или стрелок у ворот, а шоферы, закончившие рабочий день — им бы только предлог, — разгуделись во всю ивановскую.
Как только зазвучали тревожные звуки, Оля, будто разбуженная ими, вскочила на ноги. Вдруг представилось ей невероятное: что Митя приехал — приехал и уже дома.
— Ну, я домой. Можно? — нетерпеливо спросила она Брылева.
— А что?
— Ничего. Можно домой?
— Куда ты, Оля? — крикнул Чап.
Он тоже вскочил на ноги. Ни он, ни Брылев не поняли, что случилось с Олей: не простившись, она бежала к воротам по пустырю, изрытому лунками.
