В ресторане было малолюдно. Несколько завсегдатаев сидело в переднем зале над чашками с кофе, в том числе автор небольшого романа «Огонь любви» и бородатый болтун, в прошлом политик и революционер, который получил пожизненную государственную стипендию, чтобы наблюдать за жизнью бабочек. Стейндоур прошагал мимо, заглянул во второй зал.
— Никого, — сообщил он, кидая на стул у окна пальто, и позвал официантку. — Два кофе и по куску торта! Хорошего кофе!
— Мне торта не надо, — сказал я.
— Тогда чего же?
— Кофе с кусочком сахара.
В саду за окном уже начали распускаться кривые деревца. Через три недели, если продержится хорошая погода, они покроются листвой, наденут зеленые плащи. Я вспомнил, какими жалкими они показались мне однажды лунным зимним вечером — голые и заиндевелые, они, представлялось мне, были совершенно мертвы. Тогда я глядел в окно и думал о том, что у этих деревьев ветви как бы двоякого рода: одни медленно тянутся к сиянию дневного света, другие все глубже уходят в лоно земли. Мне подумалось в тот вечер: не была бы жизнь у людей счастливее, не понимали бы они лучше самих себя, свою страну и горний мир, если бы догадались поучиться мудрости у деревьев? Этот наивный вопрос опять завладел моими мыслями. Как живут люди в этом злобном мире, ощетинившемся оружием?.. Нет, я не хочу думать о войне. Ни к чему это. Я в ней не виноват. И тем не менее я заговорил о судьбе Дании и Норвегии.
— Да, — ответил Стейндоур, — теперь в Копенгаген, наверное, не скоро попадешь.
— А разве ты собирался туда?
— Был: у меня план провести в Копенгагене следующую зиму.
— И бросить университет?
Стейндоур кивнул.
— Захотелось сделать ручкой всем этим привидениям.
— Когда осенью началась война, — сказал я, — у меня было ощущение, словно какой-то часовой механизм…
— Война началась не осенью, — перебил Стейндоур. — Она началась пять лет назад в Абиссинии — если закрыть глаза на то, что еще существует Азия. Затем они начали испытывать оружие в Испании. Потом захватили Австрию. Потом Чехословакию. И пока мы не подохнем, всегда будет идти война.
Я не хотел верить этому кошмарному прогнозу. Может быть, он хочет сказать, что мы оба проживем недолго?
— Успокоятся к началу нового века, — сказал он.
— Кто? Нацисты?
Он поморщился. Какой я все-таки бестолковый! Война англичан и французов с немцами будет не более долгой и кровопролитной, чем другие войны в мире. После нескольких безобидных стычек, легких оплеух и зуботычин, как в Норвегии, они прекратят возню и объединятся против действительной для них угрозы — против русских. И затем лет шестьдесят-семьдесят будет идти жестокая война между коммунизмом и капитализмом, и вестись она будет во всех странах, за исключением Исландии, где мещане-привидения да деревенские жители по-прежнему будут грызться из-за точки с запятой да волосяных лошадей.
Последняя метафора до меня не дошла.
— Волосяных лошадей?
— Ну, из-за педикулеза, — пояснил Стейндоур.
Подошла официантка.
— Торта нет.
— Тогда, пожалуйста, песочное пирожное и булочку. — Стейндоур улыбнулся официантке. — Мы тут о лошадях беседовали. Вы любите лошадей?
Девушка рассмеялась.
— Да. Когда я была маленькая, у меня была лошадь.
— Так я и думал, — сказал Стейндоур. — А как ее звали? Серко? Педикулез?
— Нет, Гнедко.
Девушка удалилась.
— Ты забываешь о народе, — вернулся я к прерванному разговору. — По-твоему, простых людей можно заставить полвека убивать друг друга?
— Если пропагандистская машина в порядке, то они даже требовать будут, чтобы им дали возможность убивать до тех пор, пока они могут шевелиться! А пропагандистская машина никогда еще так хорошо не работала, как в нынешнее время. Эти твои простые люди слушают радио и читают газеты. Они убивают и гибнут во имя «благородной идеи». Например, в Германии «благородная идея» — перебить евреев. Будь у исландцев оружие, они бы тоже героически сражались за «благородные идеи» — против точки с запятой и волосяных лошадей!
— А что, по-твоему, было бы с нами, живи мы в Норвегии?
Стейндоур зевнул.
— Надоели мне все эти неврастенические разглагольствования, не желаю больше говорить о войне. — Он угостил меня сигаретой. — Война — факт и будет фактом все наше столетие. А раз это неоспоримый факт, то что болтать о нем без конца? Пусть этим слабонервные да дистрофики занимаются. Вот и беседуй о войне с сентиментальными старушенциями из Дьюпифьёрдюра. Я лучше о погоде поговорю!
Что это с ним? Неужели он и впрямь расстроен из-за того, что срывается поездка в Копенгаген? Я слишком хорошо знал его по тому лету на строительстве дороги и видел, что дурное его настроение не притворство. Он был мрачен, если можно так сказать, дружелюбно мрачен, не смотрел мне в лицо, но все время наблюдал за мной. Мне хотелось побеседовать с ним о том, что интересует нас обоих, и я завел разговор о китайце, которого он упоминал зимой.
