Стоит ли продолжать? Стоит ли поздними вечерами записывать воспоминания, ворошить далекие события сороковых годов, заниматься откровенной игрой, то удивляясь, то грустя, то чуть ли не задыхаясь от злобы? Вдруг вовсе и не нужно сидеть над этими каракулями, лучше бросить на половине, разорвать написанное в клочки да сжечь и уж тогда спокойно смотреть в будущее, стараясь достичь душевного равновесия, которого я жажду вот уже столько лет и считаю самым драгоценным из всех благ? Кому-то может показаться, что я сдался, кому-то, но не мне, Паудлю Йоунссону из Дьюпифьёрдюра, никчемному газетчику, известному своим неумением жить. Жена, конечно, не раз спрашивала, что я такое пишу, но я всегда отвечал уклончиво: мол, и сам пока не очень-то знаю, придет время — прочтешь. Жена не любопытничала и не обижалась, мирилась с туманными ответами и позволяла мне спокойно работать вечерами. Ее заботливость и тихий нрав издавна помогали мне выдерживать писательские муки, молчание ободряло, а улыбка внушала мужество — до тех пор, пока я вдруг не понял, что лгал, обманывал нас обоих. Она наверняка считала, что я пишу — по крайней мере пытаюсь писать — книгу или даже роман, ведь многие воображают, что это под силу каждому. Я даже обещал показать ей рукопись, но как она отреагирует, увидев вместо романа воспоминания, исповедь? Что всколыхнется в ее душе при виде моих записок, при мысли о том, что я так и не доверил бумаге? Какой толк ворошить старое? Жена уснула. Я пробежал глазами последнюю главу — о весеннем утре 1940 года, о начале оккупации, потом отложил ее в сторону и подумал: хватит, ни строчки больше.
Месяц-другой я соблюдал этот обет — не прикасался к письменным принадлежностям и по возможности старался не думать о прошлом. Но вот два часа назад по небу пронеслись четыре истребителя, словно хищные птицы, покружили над городом, наполнив все на несколько минут жутким ревом, потом, блеснув серой сталью, повернули обратно на базу в Рейкьянес. Рев утих, но на душе стало тревожно. Я зашагал по комнате, посматривая на перо и карандаши, на секретер покойной бабушки, где хранил кое-какие вещицы. Там же была рукопись и бумага двух сортов. Немного погодя я выглянул в окно: небосвод был чист, от незваных гостей и следа не осталось. В вечерней вышине дремали серебристо-серые облака с багряными боками — красивые и безучастные, величественные, как народная песня. Жена, как видно, тайком наблюдала за мной, потому что спросила, не кончились ли у меня чернила и в порядке ли перо.
Я быстро снял колпачок с авторучки и попробовал перо на старом конверте — все в порядке. Далось ей это перо! С какой стати?
Моя жена не сидела сложа руки. Она вышивала дорожку с изображением поверженного дракона. Копье было уже готово, стежки лежали ровно и плотно. Взглянув на это традиционное женское рукоделие, я отложил ручку и заговорил о погоде.
— Какой тихий вечер. Может, выйдем на свежий воздух перед сном?
— Пожалуй. — Она воткнула иголку в дракона и подняла голову. — Почему ты больше не пишешь?
Я не был готов к ответу.
— Не пишу, и все, — сказал я наконец, пряча глаза. — Что же тут хорошего, если муж только и делает, что пишет, молчит как чурбан и допоздна не ложится спать, вместо того чтобы потолковать с молодой женой, развлечь ее, сходить в кино, послушать радио, почитать…
— …«Светоч»! — перебила она. — Да неужели кому из женщин интересно смотреть детективы и слушать эстрадных певцов?
Шутливые нотки в ее голосе откровенно намекали, что она не очень-то верит, будто ее муж оставил литературный труд лишь от заботливости и внимания к ней. Но я крепко уцепился за спасительную соломинку.
— Ну, мы могли бы читать книги, играть в шахматы, слушать пластинки, пригласить знакомых на чашку кофе или пойти в гости сами…
Она опять перебила:
— Разве мы этого не делали?
— Делали, — сказал я. — Иногда.
И все-таки, просиживай я целыми вечерами за писаниной, наша молодая семья ей бы скоро наскучила. Пришлось бы ходить на цыпочках и приглушать радио, чтобы оно не мешало мудрецу.
— А кто вчера вечером выключил выступление выдающегося поэта? — спросила она.
Я смутился и, глядя в окно, буркнул:
— Он не поэт, по крайней мере не выдающийся.
— Наш Арон Эйлифс не поэт? Попробуй заикнись об этом в комиссии по премиям!
Отложив рукоделие, жена встала, заглянула в соседнюю комнатушку, которую мы называли спальней, затем подошла ко мне, и мы стали вместе смотреть на золотисто-синее небо с розовыми облаками. Веселость прошла, и вид у нее был задумчивый.
— А тебе не скучно сидеть дома вечерами? — спросила она. — Небось надоедает, когда я читаю или шью?
Я отрицательно покачал головой, и мне невольно захотелось коснуться этой женщины. Я взял ее руку в свои. Вот оно — таинство жизни! Эта надежная и теплая рука, чуть обветренная от работы в саду, с белыми лунками на ногтях. А ведь когда-то эта женщина совершила проступок, связалась со злодеями, поддалась слепому влечению, как обычно пишут в газетах.
Жена шевельнула мизинцем и улыбнулась.
