— О чем угодно. О чем хочешь! Папа говорит, там здорово платят, и реклама получается отличная. Ты должен выступать по радио, как другие журналисты, загребать деньги и стать знаменитым. Один журналист на этой неделе говорил по радио, долго-долго гундосил что-то — вроде бы о народной культуре. А ты ведь не гнусавый, не картавый, не шепелявый, голос у тебя для радио прекрасный!
Она подбадривала меня до тех пор, пока я сам вдруг не услышал, что говорю:
— Ладно, попробую написать для радио, не знаю только, примут ли.
— Да что ты! С руками оторвут! Кстати, сколько времени?
Я посмотрел на часы.
— Половина первого.
— Боже! А я обещала маме вернуться сегодня пораньше! — Она вскочила. — Милый, если пойдешь меня провожать, сотри с лица помаду!
Ночь стояла тихая, но было облачно и сыро, вот-вот мог пойти дождь или мокрый снег. Едва я попрощался с Кристин, как загадки человеческой жизни вновь завладели моими мыслями, странный голос без конца спрашивал меня, кто я такой, а другой голос непрерывно шептал: болван, размазня, трус! Я почувствовал, что, если сейчас лягу, мне будет не уснуть. В редакции «Светоча» лежала забытая мною книжка с намалеванным на обложке негодяем, и я отправился за ней — в надежде, что она окажется хорошим снотворным.
В редакции я задержался. Еще в феврале Вальтоур сказал, что надо использовать все хвалебные письма читателей, и регулярно печатал отрывки из них, особенно стихи доморощенных поэтов. Писем этих накопилось порядочно, сотни две с половиной, а кроме того, Сокрон из Рейкьявика лично получил массу посланий от своих поклонников — разумеется, не меньше сотни.
Шум от автомашин на Эйстюрстрайти почти стих, но какие-то пьяные молодцы распевали под окном песни Студиозуса. Не знаю, почему так получилось, но я снял пальто, сел за стол и принялся листать собрание хвалебных писем читателей «Светоча». Я пробегал глазами письмо за письмом, и одна мысль не давала мне покоя. Наверное, что-то у меня не в порядке, надо еще раз спросить свою совесть. Быть может, мои взгляды на жизнь устарели? Письма были от мужчин и женщин, горожан и крестьян, молодых и старых, богатых и бедных. Все классы общества прислали сюда своих представителей, некоторые — многих. Даже люди с высшим образованием — культурный народ — ощутили потребность, подписываясь на журнал, с похвалой отозваться о «Светоче».
Трижды мне попадались письма от людей, имена которых я знал с пеленок. Конечно, письма эти были мне знакомы, но я снова перечитал их, и притом внимательно. Одно было в стихах: «Деньги на подписку за год высылаю, веру христианскую вам крепить желаю. Сигюрвальди Никюлауссон, торговец, Дьюпифьёрдюр». Председатель тамошней сельской коммуны восторгался статьей Вальтоура о духовной свободе, однако при этом упоминал, что, по мнению его супруги, возглавляющей местное отделение Женского союза, в «Светоче» засилье мужчин. Где же наши замечательные поэтессы — такие, как Линборг Лейдоульфсдоухтир? Письмо сьеры Триггви из Стёдюдля было датировано так: «8 Martii, anno 1940»[87]. Сьера Триггви из Стёдюдля, длиннобородый старец, источающий благорасположение ко всем и вся, старый латинист и кладезь премудрости, коротающий долгие зимние вечера за чтением Сенеки, а весной отдыхающий за Овидием и Горацием, сообщал, что видел журнал в одном доме в Дьюпифьёрдюре, и с похвалой отзывался о нем; всякое доброе стремление — благо, все добрые стремления надо поддерживать; журнал призван, sine ullo dubio[88], сыграть выдающуюся роль в поднятии культуры нашего народа, и настоящим прошу вас выслать мне наложенным платежом все номера с самого начала. Macte virtute sunto artium promotores[89]. Мир вам.
Сьера Триггви из Стёдюдля…
Внутренний голос все шептал мне: что-то у тебя не в порядке, ты ни себя не понимаешь, ни других.
А другой голос вторил первому: если ты не можешь заставить себя спросить дядю Сигхватюра и жену его Адальхейдюр, кто был Йоун, кто был твой отец, то поезжай в Стёдюдль и поговори наедине с сьерой Триггви, пастором, который тебя крестил и конфирмовал.
Я перестал копаться в архиве «Светоча», не желал больше слушать таинственные голоса. Схватив датский журнал двухмесячной давности и вооружившись авторучкой и несколькими полосками бумаги, я начал переводить рассказ некоего Енсена или Хансена «Naar Kærligheden sejrer»[90]. Покойная бабушка говаривала, что верность долгу и трудолюбие — лучшее лекарство от всех бед. Труд облагораживает человека, повторяла она, работа приносит утешение опечаленной душе. Шефу перевод рассказа этого Енсена или Хансена был не к спеху, но тем не менее я работал долго и упорно, как если бы Вальтоур с нетерпением ожидал рукописи. Не знаю, облагородил ли меня этот перевод, но успокоить успокоил.
Ночь кончилась.
