Я пробормотал, что это ужасно, и, наверно, постарался бы ободрить тощего обладателя ветвистых рогов — Йоуна Гвюдйоунссона на пылинке во Вселенной, — будь он по-прежнему несчастным. Но на этот раз мой земной собрат не нуждался в утешениях.
— Мы с Йоуханной, — сказал он, — недавно развелись.
Я сокрушенно вздохнул, хотя ни по виду его, ни по голосу не заметно было, чтобы он принимал случившееся близко к сердцу и хотел поплакаться мне в жилетку.
— Беда с этими бабами, — продолжал он, роясь в карманах. — Взять хотя бы Йоуханну — никак не угомонится. Опять сошлась со старым своим дружком, с поэтом Ароном Эйлифсом.
— Да что ты!
— Она теперь с ним. Об этом уж столько народу знает, чуть что по радио не объявляли. — Он открыл черную табакерку и предложил мне. — У потребляешь?
Я покачал головой.
— А? — переспросил он. — Ну как хочешь.
Заправляя понюшку, он всем своим видом давал понять, что не больно-то жалеет этих баб, особенно таких властолюбивых да требовательных. Переведя разговор на другую тему, я спросил, работает ли он по-прежнему в гавани.
— В гавани? На сушке рыбы? Нет. — И он с важностью объяснил, что работает в войсках, у англичан, поскольку еще его хозяин, подрядчик, недолюбливал американцев.
Йоун так нахваливал соотечественников Сьялли и так важно переминался с ноги на ногу, что меня разобрало любопытство насчет его заработков, и в конце концов я вытянул из него, что он теперь не просто рабочий. Начал он с того, что таскал камни и рыл землю, потом стал подмастерьем и наконец кем-то вроде каменщика. Я понял так, что его работа заключалась в том, чтобы возводить для англичан крепкие и надежные сооружения, главным образом кухни и уборные. Разумеется, он получал не такие деньги, как квалифицированный каменщик с дипломом в кармане, но все же зарабатывает гораздо больше прежнего, вдобавок работа ответственная, нередко сверхурочно и даже по выходным, вовсе не каторжный труд, а так, приятная разминка. Йоун Гвюдйоунссон сказал, что научился уже замешивать раствор и сам может с отвесом и ватерпасом выкладывать стены, но штукатурить внутри и снаружи… этим занимаются другие, сперва набрасывают мастерками раствор, а потом затирают гладилкой.
Я едва успевал поддакивать, хотя ровным счетом ничего не смыслил в терминологии каменщиков, все это было для меня китайской грамотой.
— Работаем не торопясь, спешить некуда, — сказал Йоун Гвюдйоунссон, имея в виду англичан. — Над душой не стоят и минут не считают. А видел бы ты, что они делают с барашками: лучшие куски вырежут, а остальное выбрасывают. Мы можем брать это мясо даром, когда угодно.
— Брать?
— Конечно! Даром!
Мне вдруг стало не по себе, как бывает к концу контрольной, когда предчувствуешь, что неверно решил задачу. Во время нашей беседы я несколько раз заметил, как Йоун Гвюдйоунссон стреляет голубыми глазами в семенящих мимо молоденьких девушек. Я уже хотел проститься и продолжить путь домой, но он зашмыгал носом, вытянул шею и завертел головой, как старая грайнитейгюрская корова, когда она всерьез нацеливалась залезть в огород и полакомиться капустой.
— Погоди, — сказал он, — ты же умеешь сочинять?
Я помедлил с ответом.
— Как это я сразу не догадался, — продолжал он.
— Тебе нужно что-то написать?
— А? Мне? Не-ет. — Он перевел дух, погладил толстым заскорузлым пальцем свежеподстриженные усы. — Ну, может, чуток.
— Так-так…
— Одному человеку нужно, — пояснил он, оторвав взгляд от тротуара, посмотрел на меня, на авторучку в нагрудном кармане куртки и добавил: — Моему знакомому.
Не сказать чтобы его взгляд был полон коварства, но все же я видел не ту невинную лазурь, как в тот раз, когда весной 1940 года он сидел в редакции «Светоча» и жаловался мне на жизненную несправедливость, на свою жену и этого детину Досси Рунку.
— Что написать для твоего знакомого? — спросил я.
— Совсем чуток. Вроде как объявление в «Моргюнбладид».
— О чем?
Йоун Гвюдйоунссон приподнялся на носки, оглянулся по сторонам, будто решил доверить мне военную тайну.
— Ну так вот, — начал он. — Нужна экономка.
