Конечно, он пойти не мог. Нужно так много успеть, дел по горло, занят до самого вечера. Еще к Вальтоуру нужно зайти, он приглашал.
Так мы стояли на теплом ветру и смотрели на «Скаулинн», где свободные художники и поэты, как обычно в это время дня, сидели за кофе, вольные будто птицы, отрешенные от мелкобуржуазной погони за временем; одни обсуждали приключения Хемингуэя, другие разглагольствовали о влиянии новомодной живописи на поэзию. Я же не был свободным художником и ровно через полчаса должен был бы вернуться на работу, даже если б Финнбойи Ингоульфссон и располагал временем. Но ему было так неприятно отказать мне, что я пожалел о скоропалительном приглашении.
— Значит, утром отплываешь? — спросил я наконец, чтобы нарушить неловкое молчание.
Пока не известно, ровно в пять нужно позвонить в Пароходную компанию, там скажут окончательно, но он надеялся, что никаких изменений не произойдет. Понятное дело, время отправления конвоя назначают военные.
Мы смотрели уже не на «Скаулинн», а на мокрый тротуар.
— Наверно, к утру ветер утихнет, — сказал я.
— Наверно.
Мне опять показалось, будто поблекший осенний лист сорвался с ветки. А Финнбойи Ингоульфссон сдвинул рукав, взглянул на блестящие новые часы, покачал головой и виновато улыбнулся.
— Ну ладно, пора прощаться. Хочу заскочить в магазин за зубной щеткой.
Скучал ли я по этому малознакомому человеку? Нередко я ловил себя на том, что невольно вспоминаю, как Финнбойи Ингоульфссон декламировал стихи на концерте весной 1940 года, как он стучал в двери редакции, как здоровался с нами, улыбался, слушал речи шефа, кивал. Наверное, преувеличением было бы говорить, что я прямо-таки скучал, но я до того привязался к этому кроткому, неопытному и во многом загадочному молодому поэту, что чуть ли не постоянно думал о нем, а ведь мы были знакомы не так уж близко, да и тревог у меня хватало — время-то было военное (я не имею в виду те события, из-за которых и сейчас иногда просыпаюсь в кошмарах, ведь они произошли году в 1948-м).
Целым и невредимым Финнбойи добрался до Америки. Через неделю после прибытия в Нью-Йорк он отправил шефу короткое письмо, где сообщал, что все у него в порядке. Немного позже прислал нам, вернее, Вальтоуру, две крошечные статейки о Нью-Йорке; написанные исключительно живо, обе они были опубликованы в «Светоче» на видном месте, с фотографиями автора, статуи Свободы и высочайших в мире небоскребов.
— Вот что нужно парню. Я так и знал, — говорил Вальтоур. — Вот она, закваска! Смотри-ка, талант сразу и раскрылся!
Он предсказывал, что из Финнбойи Ингоульфссона выйдет первоклассный журналист. Когда же мы получили статьи о Вашингтоне, где рассказывалось о знаменитых достопримечательностях столицы, в том числе о конгрессе (Финнбойи удалось побывать даже на бурных дебатах в сенате), Вальтоур прямо заявил, что Финнбойи Ингоульфссон станет журналистом мирового масштаба.
— Чертовски способный парень, такой не пропадет! — говорил он, складывая второе короткое письмо своего подопечного. — Что может быть этой зимой для него полезней, чем занятия где-нибудь в Техасе или Калифорнии? Напомни мне после обеда написать о нем небольшую заметку.
