До чего ж я все хорошо понимаю! Я и сам не знал, что во всем так здорово разбираюсь. И тем не менее будущее мое тонет во мраке. И не только мое, а еще миллионов моих братьев, что живут в десяти тысячах деревень. О чем толковать? Что попусту тратить время и силы на спор с Идрисом-чавушем? Нет у него работы для меня — вот и весь сказ…
— Ты-то сам, чавуш, участвуешь во всех этих делах? Может, придет время, когда мы захотим объединить свои силы, мы к тебе тогда придем.
— Что значит — «в этих делах»?
— Ну, в тех, о которых ты нам толковал.
— Между моими «делами» и вашими нет разницы. У нас у всех общее дело, Сейдо-эфенди. Все мы сидим в одной куче дерьма, все мы жертвы общего порядка вещей. Главное — понять это и сплотиться. Мы сами должны решить, кто с нами, а кто против нас. И нечего бездумно тащиться в хвосте у буржуазии. Вообще-то я не люблю такие слова, вроде «буржуазия», «компрадоры». Случайно с языка сорвалось. Есть богачи, и есть мы, народ. Ну-ка скажи, часто ли встречались тебе среди богачей такие, что готовы подхватить нашу песню? Мало того, что они друг за дружку горой стоят, так еще среди бедняков немало таких, что под их сурдинку пляшут. Вот в чем наша главная ошибка. Мы не должны идти у них на поводу, становиться их прислужниками. Одни попадают в зависимость от богачей из-за бедности, другие по темноте, третьи — из-за доверчивости, страха, но в основном — из желания подработать пару курушей. Думаете, я другой? Такой же! Стоит представить себе, что я могу потерять эту работу, так чуть с ума не схожу. Я и впрямь погибну, если останусь без работы. А вот если б мы объединились, собрали свои силы воедино, они вынуждены были б считаться с нами, прислушиваться к нашим требованиям. Открыли б новые рабочие места, справедливо б распределяли прибыль… Чувствую, моя лекция чересчур затянулась, а помощи по существу я не оказал. Ни другу, с которым вместе служил в армии, ни его товарищу, который ищет работу шофера.
Мы с Теджиром Али переглянулись. Чавуш решил, будто я шофер. Разубеждать его не имело смысла. Мы напоследок выкурили еще по сигарете и распрощались. Мне показалось, что и Теджир немного смущается передо мной. Они оба выглядели как люди, которые отказали голодающему в краюшке хлеба. А отказать голодающему, право, не легче, чем самому просить…
Лучше б мне сквозь землю провалиться. Лучше б очутиться в том самолете, что недавно грохнулся об землю в Чайоба. Как я теперь домой вернусь? Как пройду по деревенским улицам? С каким лицом перешагну порог собственного дома? Всюду я лишний — и в городе, и в деревне. Лучше уж мне бродить по тугаям, среди зарослей тамариска, дикой малины, спать с кабанами и лисицами!
— Мне пора домой возвращаться, — сказал я Теджиру на улице, но он ни за что не хотел меня отпускать.
На сей раз Али сам расплатился за проезд в автобусе. Мы быстро доехали до Кызылая и сошли. К этому времени все конторы, учреждения, министерства опять закрылись. В кафе на бульваре сидело много народу, кто пил чай, кто кофе, кто просто лениво разглядывал прохожих, кто пялился на девушек, женщин. Уже у самого входа в дом кто-то окликнул Теджира:
— Эали! Эй, Эали!
Мы оглянулись, я не сразу заметил окликавшего, однако Теджир здорово навострился угадывать, кто именно и откуда зовет его. Он безошибочно подошел к одной из стоявших на обочине машин и заглянул внутрь.
— Слушаю вас, мистер Харпыр-бей. Что угодно?
— Возьми эта пакет и отдай мне в дом. А-а, ноу, полоджи у порог.
— Слушаюсь, мистер Харпыр-бей, йес.
Я сразу признал в Харпыре-бее американца — был он тонкий, как тростинка, подуй — согнется пополам. Волосы у него белесые, глаза голубые. Видимо, он был здорово под градусом, даже ко мне, за несколько шагов, доносился спиртной дух. Он неловко протянул Теджиру несколько пакетов. Они чуть не свалились на тротуар. Я кинулся, чтобы помочь, но американец замотал головой:
— Ноу, ноу! Эали есть наш привратник, а ты есть визитор, то есть гость.
— Мы с ним земляки, — ответил я. — Какая разница — он или я отнесет эти пакеты наверх?
Удалось мне его уговорить — бормоча «сэнкю, сэнкю, спасибо», он сунул пару пакетов мне в руки, остальное отдал Али.
— Разве ж мне трудно, господин? — проговорил я. — Какой это труд? Может, вам еще в чем помочь надо, так я завсегда готовый. Хотите, дрова наколю и подниму наверх?
Сказал и тут же понял, какую глупость сморозил — в доме-то котельня есть, и ее топят мазутом, а еду они готовят на электрических плитах. О каких дровах может идти речь?! Ну и ляпнул!
Мы с Теджиром поднялись наверх, и он позвонил в дверь. Мешая турецкие слова с английскими, объяснил женщине, открывшей дверь:
— Бетти-ханым-абла[43], примите это. И вот это тоже. Сейчас и Харпыр-бей поднимется, он тоже несет пакеты. Пусть дом ваш будет полной чашей. Ешьте на здоровье, пейте на здоровье. Тут всего вдосталь — и пива, и джина, и виски, и шампанского.
