Может, он и видел, да только правды от него не дождешься.
Проселок был пуст, пыль прибита ночной росой — ни отцовских следов, ни куропаточьих. Хоть бы перышко валялось! Обвел нас отец вокруг пальца.
Дед — старый волк, а мой отец, стало быть, молодой волк, хитростью ему не уступит. Так оно выходит.
— Знаю, малыш мой, как тебе горько, — схватив меня за руку, сказал дедушка. — А мне еще горше, поверь. Тебе он отец, а мне сын. Ох, рвется душа на части, когда супротив ближайшего сродника надо идти. А ведь ничего не поделаешь, придется. Одно хочу сказать тебе: наберись терпения, малыш. Крепись изо всех сил, но не плачь. Вернется же он в конце концов…
Пока дед не сказал мне этого, я еще крепился, а тут не выдержал и заревел в три ручья. Так и пришел домой, весь зареванный, с глазами красными, как малина. Не помню, как я вечера дождался. Не в себе был. Уже в сумерках вернулся из своей обычной ездки джип Карами. И тут выяснилось, что в Сейдиме они нагнали отца, который почти всю ночь шел пешком. Оттуда на джипе Карами он доехал до Кырыклы, а там пересел в минибус. Клетку с куропаткой он нес с собой.
— Везу подарок американскому другу, — похвалялся он перед попутчиками. — Я ему куропатку, а он меня на работу устроит.
Об этом нам рассказал уже не Карами, а другие люди — Сиркен Фатма, Джулук Али и Сефер из Хошафа.
В тот день отец, само собою, домой не вернулся. И весь следующий день не было его. Мы с дедом думали-гадали, что делать, как быть. Может, стоит в Анкару податься следом за ним? Только ведь пустое это. Во-первых, нам даже остановиться не у кого. Денег на дорогу у нас тоже нет. Не оставалось другого выхода, кроме как ждать возвращения отца. Может быть, он по пути одумается и вернется домой с куропаткой. Может, совесть в нем заговорит. А может, Харпыр-бей оскорбился, что ему сразу не дали то, о чем он просил, и скажет так: «Раз не хотел сразу дать, то мне сейчас от тебя ничего не нужно! Не приму я от тебя эту куропатку!» Может такое быть? Вполне может.
Вот с такой надеждой жил я целых два дня. На третий отец явился.
— Где Яшарова куропатка? Куда ты ее подевал? — раньше всех накинулась на него мама.
— Будто не знаешь, где ей надлежит быть, — скривился отец. — Все прекрасно знаешь и не приставай с вопросами. Отдал я ее Харпыру-бею! Карами преподнес ему войлочный ковер, а я, видишь ли, должен выглядеть последним жмотом, перед людьми срамиться. Не бывать такому! Вот я и отвез вашу куропатку в Анкару и подарил Харпыру-бею.
— В последнем нашем разговоре он предлагал за нее сто пятьдесят долларов. Он что, набавил цену? Сколько ты с него получил?
— Ни единого куруша я с него не получил! Отдал просто так, в подарок.
— У тебя же нет ни единого куруша. Отчего ж не принял денег от американа?
— Он предлагал, настаивал, но я не взял. Единственное, что попросил, — на работу меня устроить. Он обещал. Как только найдет место, сразу даст знать. Адрес взял, письмо напишет.
— А дальше что?
— Что дальше? Ничего.
И тут со мной стряслось сам не знаю что. Закричал я и бросился на отца. Ухватился за его рубашку, затрясся сам и его трясу изо всех сил. Сперва отлетели пуговицы, а потом и сама рубашка с треском порвалась, и тогда я вцепился ногтями ему в лицо, чуть глаза не выцарапал.
Яшар набросился на своего отца, а тот, боясь меня, не решился врезать мальчишке. Яшар дубасил отца кулаками, царапал ему глаза и щеки, оторвал пуговицы на рубашке, вырвал клок из воротника, а под конец впился зубами в руку.
Исмахан насилу оттащила ребенка от отца.
— Что ты делаешь, сын! Как смеешь! В доме ни единого лоскута нет, ниток нет. Как я зачиню рубашку?
Лицо мальчика заливали слезы. Он дышал с присвистом, ноги его не держали.
— Садись, Яшар, — сказал я. — Садись, бесценный мой.
Только я назвал внука бесценным, как Сейит и вовсе взбеленился, глаза сделались совсем бешеные. Он кинулся на ребенка, ударил его пару раз тыльной стороной руки и ногой пнул в бок. У Яшара из носа хлынула кровь. Он побежал под навес. Исмахан догнала его, обмыла ему лицо и руки. Затем оба они вернулись. Сейит злобно смотрел на них, а у мальчика, хоть он и всхлипывал, взгляд был такой, что дай только волю — разорвет отца на части.
— Позор! — приговаривала Исмахан. — Стыд-то какой! Отец с сыном подрались!
— Вырастили звереныша на свою голову! — крикнул Сейит. Это он не Исмахан, а меня имел в виду — я, мол, распустил мальчишку. И добавил: — Нынче он на меня набросился, а завтра и тебе, отец, несдобровать от него.
