— Отгул, чо ли, взяла у Юсина? — насторожился Григорий.
— Приходи, а?
— Ты серьезно? — обрадовался он.
— Серьезно…
Григорий, гремя сапогами о породу, подошел к ней. Вгляделся в ее немигающие глаза, взял за плечи и потянул к себе… Неля почти допустила его к губам, а потом зло фыркнула прямо в лицо:
— Пробьешься в судорогах, бугай!.. Вот так вот вас дураков и покупают! Пей газированную воду. Она бесплатная!
Григорий опешил, а Неля выскользнула из его рук и добавила:
— И только попробуй еще раз ко мне прикоснуться…
В забой всунулась голова Сыркина. Осклабилась довольно и тут же исчезла.
Григорий аж сплюнул.
Неля расхохоталась…
Серега Гуридзе в это время подтянул скреперный ковш до самого люка и вырубил лебедку. Грохот стих. Серега залез за ограждение в орт и заглянул в подающий палец. Посоображал, в чем дело, схватил шуровку и потыкал, отскакивая каждый раз, когда начинала «капать» порода… Но большого поступления не выходило, и Серега отбросил шуровку. Сказал сам себе вслух:
— Зажим. Рват надо. Григория зват надо.
— Один вот так-от тожа сам с собой толковал — повернулся. В дурдом загрохотал… — хихикнул неожиданно появившийся Сыркин.
— Ишак! — ругнулся Серега. — Гдэ Григорий?
— У меня в забое. Заряжает… Нельку Чижову. Маркшейдершу. У-ух и баба!..
— Снова ишак. Молчи! Зачэм за всэми подглядываешь, а? Мнэ взрывник нужен, а нэ твои дурацкие сплетни.
— Прикажете позвать, гражданин начальник? — изогнулся в поклоне Сыркин.
— Ага… Будь, Сыркин, человеком — позови…
— Не-е… Гамлет… — зевая, сказал тот. — У нас теперь самообслуживание, понял? Холуев нема. Мне покурить хотца…
Серега сплюнул и пошел за Григорием. А Сыркин высморкался, зажимая ноздри пальцем, и привалился спиной к нагретому кожуху лебедки. С наслаждением затянулся сигаретой.
Пришли. Покрутились у пальца. Посветили в него фонариком. Действительно, верх заклинил огромный негабарит.
— Фугас надо ставить, — сказал Григорий. — Обожди, Серега, малость…
Серега присел рядом с Сыркиным. Тоже закурил.
— А теперь поговорим, дарагой…
— Про баб? — включился Сыркин.
— Тэбе за баб морду бить надо.
— Эт-то еще почему?
— Скотына ты.
— И-ин-те-ресно…
— Что ты в женщинах понымать можешь?
— А вот я тебе щас расскажу… — заелозил Сыркин. — Ты послушай… Сижу это я вчерась с бабой своей у камина. Электрического. И, понимаешь, нежность во мне возникла… Чуйство… Либида, по-научному. Я про его в одной книжке читал. Там про пол и гигиену разную написали. В общем, когда и с кем спать можно. Интересная книжка. Но не в этом дело… Значит, возникла во мне либида…
— Лыбидо, дурак, — поправил его Серега.
— Не важно… — оттопырил губы Сыркин. — Главное, что возникла она в мине. Вот в чем вопрос, Гамлет. Не встревай. Да-а… И берусь я тогда с этой самой либидой за Агриппинину коленку, чтобы чуйство в себе проявить до конца. А там, под чулком у ее — хрусь! — бумага… Я задаю вопрос, как Гамлет, — что это? И ставлю этот вопрос ребром напротив… Что же вы думаете? Она молчит. Я задаю второй вопрос — что там?.. А она вдруг на цырлы и убегать. Натуральным, физкультурным бегом, как наш начальник рудника Тучин.
— Это твоя Агриппина? — уточнил Серега.
— Но!
— Бэгом?
— Ну да! А чего? Бегом… Я за ей. Она от меня. Я опять же вперед… Ну, квартира наша, сам понимаешь, не стадион. Шибко-то не разбежисся. Двадцать четыре квадратных метра всегошеньки… Короче, ускакивает она за стол, выдергивает из чулка ту бумагу и в пасть к себе. Съела.
— Что съела?
— Бумажку. Кесь — любовное письмо. А каво же еще? Каво ей там прятать? Квитанцию за свет, что ли?..
Серега поглядел на Сыркина, как на ненормального: уж он-то представлял себе жену Сыркина, громадную женщину, сигнальщицу рудничного спуска Агриппину…
— Вай…
— Ага… Вот так-от, браток!.. Все бабы одинаковы, — с воодушевлением философствовал Сыркин дальше. — У всех у их одно на уме… Возьми хоть Афелию твою…
— Э-э… Молчи. Офелию ты совсэм нэ знаешь. Дальше-то что?
— Ну а что же, по-вашему, должон делать тут дальше всякий порядочный мужчина?.. Ясно — действовать…
— Отвалите отсюда! — резко скомандовал им Григорий. — Пошел ставить фугас.
Серега и Сыркин затрусили из орта в укрытие. Спрятались в нише. Сыркин перевел дыхание и продолжил:
— Но… я, конечно, не сразу… Посомневался малость, для приличия, а после — врезал Агриппине. Ага… Поучил малость. Мол, не ешь на ночь бумагу. Пищеварение испортишь… Врезал будь здоров. У меня, брат, рука тяжелая… — Сыркин показал грязный кулачишко.
— Скотына. Тьфу!
— Это почему же? — удивился Сыркин.
— Разве женщин можно бит?
— Законных можно, Гамлет. Можно. Я здесь, понимаешь, вкалываю, план даю, а она там… по своей разнарядке выступает? Мне бы токо узнать с кем… — зашелся Сыркин. Его так и распирало от собственной мужественности. — А вдруг да с тобой? Али с Григорием? Он же до баб-то липучий, прет на их, как на буфет с пивом… Ха!
Серега наотмашь залепил ему рот ладонью. Со звуком это получилось.
— Еще одын слово скажешь — конэц!
