— Да вы проходите, товарищ Кряквин… — засуетилась Зинка. — Что же вы стоите? Раздевайтесь, садитесь… Я-то ведь тоже чуть в обморок не упала, как вы вошли… — Она потянула с Алексея Егоровича куртку.
— Нет, Зина, нет… Спасибо, посижу я у тебя как-нибудь в другой раз, ладно? Ты уж не обижайся… — Он потрогал пальцами пластыревый крест возле глаза. — Сегодня я вот так вот нагулялся!.. Честное слово. По полной программе выступил!
— Ну… как же так? — обиженно оттопырила губы Зинка. — Так я вас все равно не выпущу. Ни за что на свете! Хоть глоточек, да выпьете со мной! — Она подскочила к столу и наполнила рюмку. — Садитесь, я вам говорю!
— О-хо-хо… — вздохнул Кряквин и нехотя подошел к столу.
— И мы с Ксенией Павловной с вами! — обрадовалась Зинка. — Ксения Павловна, хватайте вон тот стул! Ага…
Сели. Подняли рюмки. Посмотрели друг на друга… Ксения Павловна ощутила, как горячо-горячо зажглись сейчас ее уши.
Кряквин подумал о чем-то и сказал:
— Вот, значит, какие пироги, Зина… То, что я сейчас скажу тебе, — а я ведь к тебе по важному делу пришел, — между прочим, считай и за тост праздничный, и за совет дружеский, и за приказ служебный… Вот как хочешь, в общем, так и считай. Это твое личное, так сказать, право. Но… Мне бы ужасно хотелось, чтобы тост этот, то есть пожелание, которое я сейчас выскажу, стало реальностью, понимаешь? Чтобы ты к моему совету прислушалась, а приказ выполнила. Обязательно!.. Наверняка! И еще одна оговорочка, вернее даже условие… Я буду говорить, а ты меня, пожалуйста, слушай и молчи. Никаких вопросов потом не задавай. Не надо… Я пришел к тебе с добром, Зина, потому как угадываю в тебе… человека хорошего! А иначе бы не пришел. Никогда! Вот так, веснушчатая. — Кряквин улыбнулся широкой, ясной улыбкой. — Ну а теперь быка за рога… — Он замолчал, глядя куда-то сквозь Ксению Павловну. И сделалось тихо-тихо… Зинка, бледная, кусала нижнюю губу. Рюмка в ее руке вздрагивала, и капал со стуком на стол коньяк. — Я хочу выпить, Зина, — торжественно и с раздумьем опять заговорил Кряквин, — за твое счастье… За твое настоящее, очень личное и человеческое счастье! Я почему-то уверен, что ты будешь счастливой. Уверен! Но… мне бы не хотелось, чтобы ты таскала и таила в себе это счастье, ну… как военную тайну. Я хочу, чтобы ты разделила его как минимум на двоих. На себя и на Гришу Гаврилова. Да!.. — Кряквин катнул желваками и в упор, не мигая посмотрел в изумленно раскрытые Зинкины глаза. — Сделай, Зинуха, счастливым и этого парня. Сделай, пожалуйста! Ты можешь, я верю, такое… У Гриши сегодня беда… Ничего… Помоги ему разделить ее на двоих. Пойди к нему смело, ни черта не бойся, с распахнутым сердцем. Плюнь на гордыню!.. Я же не сводня, Зина. Подробностей ваших не знаю… Да, впрочем, и знать не хочу! Я знаю другое… что счастье — штука капризная и скользкая. Дается не враз. Вырывается… Но, однако ж, дается. Дается, Зина, когда его очень и очень хотят!.. А ты хочешь счастья. Я знаю это… Так вот, подбиваем бабки… Я пью за твое и за Гришино счастье — вместе!..
Поздний вечер скопил над Полярском звезды. Улочки были тихи и пустынны. Дневная поземка хорошо приплотнила дорогу, и снег, упруго вминаясь под шагами, похрустывал. Где-то вдали, за домами, одиноко и пусто взлаивала собака. Темные флаги свисали над тротуарами недвижно. Пахло свежей водой и еще чем-то свежим и новым, чем обычно и пахнут с приходом весны заполярные ночи.
— Я стихи сейчас вспомнила… о весне, — тихо сказала Ксения Павловна. — Хотите?..
— М… — непонятно отозвался Кряквин, сосредоточенно шагающий в метре от нее.
— Я только вторую строчку забыла, никак не могу вспомнить. Без нее будет, ладно?
— Не надо совсем.
— Слушаюсь… — не сразу нашлась Ксения Павловна.
Они замолчали. И так, молча, прошли еще с половину квартала, все в том же метре друг от друга… Ксении Павловне очень хотелось приблизиться к нему, взять его под руку, но она почему-то не решалась сделать это, и эта нерешительность ее мучила и мешала ей. Она знала, что все равно, через квартал или два, обязательно решится на что-то, отчего у нее заранее слабело в коленях, но пока она терпеливо шагала в метре от Кряквина, стараясь идти в ногу с ним. Изредка Ксения Павловна взглядывала на Алексея Егоровича, и тогда видела его четкий профиль с парком возле губ… Она была уверена, что и он сейчас думает о ней, думает… думает и что вот сейчас, перед лестницей от Дворца культуры, он ей обязательно что-то скажет…
Снег хрустел и хрустел, и все ближе и ближе придвигалась навстречу темная, с тыльной стороны, громада Дворца культуры…
— Что же вы Ивана-то Андреевича одного оставляете? — неожиданно, не о том совсем, что бы хотелось ей, резко спросил Кряквин, и Ксения Павловна снова увидела его губы и курчавинку пара возле них.
Она… нерешительно… приблизилась к нему, сбивчиво думая о том, что вот сейчас… сейчас… скажет… чтобы он… нет, он сам… нет, она скажет… нет, он сам догадается поцеловать ее, и… остановилась, так и не сказав ничего… Кряквин тоже остановился, вынимая из кармана папиросы…
