— Съезжаю, снимаю другую квартиру! — бушевал я, сознавая в душе, что лучшей комнаты мне не найти. Злосчастный кит, казалось, хотел лишить меня пристанища, являвшего собой предмет всеобщей зависти. Поэтому-то в объяснениях с ней я вынужден был пользоваться условным наклонением и говорить с примирительной вкрадчивостью.
— Послушайте, — убеждал я ее, — если вы еще раз упомянете при мне проклятого кита, я немедленно съеду с квартиры, а в вашу комнату жилищный отдел вселит целое семейство: пьяницу мужа и склочницу жену с четырьмя детьми мал мала меньше.
Понимая, что угроза эта небезосновательная, хозяйка мне не прекословила.
— Простите, я думала, вы уже проснулись, — каялась она, — было четыре. Мне казалось, вам, как и другим жильцам, интересно будет это узнать. Я же не знала, что вы по каким-то причинам питаете ненависть к китам. Но теперь я о них вам и не заикнусь… Хоть бы вы сами меня об этом просили. Но вот увидите — вам первому захочется о них поговорить.
От последнего замечания она не могла удержаться, но с тех пор кита действительно при мне не поминала, хотя с другими жильцами постоянно шепталась и судачила о нем, понижая голос настолько, чтобы я, понимая прекрасно, о чем идет речь, все-таки не мог расслышать слов. Она изображала передо мной оскорбленную невинность; ее ответы (я удостаивался их лишь в самых крайних случаях) отличались нарочитой недосказанностью, загадочностью, двусмысленностью, а вопросы, которые она задавала мне или другим жильцам в моем присутствии, составлялись с единственной целью раздразнить мое любопытство и спровоцировать меня поинтересоваться, что слышно нового о ките. Она стала слушать по радио последние известия, чего раньше за ней не водилось, и настраивала приемник так, чтобы, сидя у себя в комнате, я слышал через дверь, о чем идет речь, но смысла разобрать не мог. Она наказывала меня моим собственным любопытством и исключением из ее заговорщического кружка. Мне начинало казаться, что она изобрела и особый язык из зашифрованных слов и употребляла его в разговоре с другими квартирантами, когда я проходил через холл, или перекрикивалась с соседками, когда я был у себя. Это были внушительные, тяжеловесные, черные могучие слова, увесистые и грубые имена существительные мужского рода, обозначавшие нечто громадное, громоздкое и мощное и, несомненно, напоминавшее кита; но я не сдавался и отвоевал себе несколько дней спокойной жизни, чувствуя себя, правда, в доме чужим, лишним, подверженным суровому бойкоту. Должен, однако, признаться, что и я прибег к тактической хитрости, помогшей мне выстоять и совладать со своим любопытством: я покупал две ежедневные, одну воскресную и местные сплитские газеты и внимательно, не упуская ни малейшей подробности, изучал все, что касал: ось кита. Делал я это украдкой от всех, читая газеты в канцелярии, когда в комнате никого не было — газеты держал в ящике стола и, если кто-нибудь входил, вставал и животом задвигал ящик, — и никогда не брал домой.
Именно таким образом из воскресной газеты на следующий день после стычки с хозяйкой я узнал о поимке кита. Под заголовком
