Вера не была нескромной в своих желаниях и самоотверженно ухаживала за ним и за ребенком. При необходимости она до поздней ночи перепечатывала на машинке его статьи и речи и в качестве личной секретарши держала в памяти все обязательства, сроки, даты рождения, юбилеи, именины, венчания, поминки, приглашения друзей, родных, поздравления, подарки и неукоснительно следила за соблюдением всего необходимого и положенного. Находясь всегда в ладу с реальностью и сама — воплощение реальности, она была подлинным олицетворением богини супружества и семейного очага и, охраняя покой своего мужа, входила в его рабочий кабинет при крайней необходимости — позвать его к телефону, принести деловое письмо, напомнить, что пора отправляться на лекцию, или подать крахмальную рубашку для приема, на который он должен идти.
И все же совершенно очевидно, что-то в этом браке было неблагополучно. В нем крылся какой-то порок. Возможно, его противоборство с Верой было следствием того, что жена в его жизни представляла объективную реальность и воплощение того внешнего мира, который его опутывал, сдавливал, обволакивал и душил, как сети, не дающие выбраться из своих тенет. Или может быть, в современной перенаселенности земли межчеловеческие связи, разветвляясь, лишали себя жизненного пространства, задыхаясь в тесноте, как в набитой людьми душегубке, отравленной ядом отработанных легкими газов? Каждый человек создает вокруг себя область гравитационных сил, и в возрастающей перенасыщенности мира становится невозможным избежать взаимных соприкосновений и столкновений, а это приводит к тому, что при таких условиях наиблагожелательнейшие и наидружественнейщие межчеловеческие контакты оборачиваются не только чужеродным проникновением в суверенное гравитационное поле, но и нарушением независимости личности. А может быть, его повышенная нетерпимость и болезненное чувство тесноты на самом деле были проявлением внутреннего недовольства самим собой, результатом переутомления и нервного перенапряжения, а бегство в это уединение — не чем иным, как бегством от самого себя, взбалмошной и безрассудной выходкой обиженного, наказанного ребенка, жаждущего выплакаться в темном углу.
Он уже готов был передумать и написать ей покаянное письмо. «Следуйте велению первых импульсов. Как правило, они наиболее благородны!» — вспомнил он чьи-то слова, а раз так, значит, надо молчать. Может быть, она поймет, что его поступок направлен не против нее персонально. Что все это — отчаянный, хотя и своеобразный, вид протеста против тисков общественных отношений и связей, попытка вырваться из замкнутого круга или просто сделать перерыв, чтобы определиться во времени и пространстве и глотнуть целебного настоя свежего воздуха, столь необходимого для успокоения его смятенных противоречивых и встревоженных чувств.
Спасаясь от расслабляющей жалости к самому себе, он насильственно прервал волну этих размышлений. Механически заполнил несколько бланков, сунул деньги в карман и собрался к Миле.
— Решили выйти? — осведомилась Стана из кухни. — Промокните. Не время сейчас для прогулок.
Но дождь уже прошел. Солнце пробилось сквозь тучи и желтым светом заливало пляж. Лиловое море между тем угрожающе насупилось. На берегу под выглянувшим солнцем все сверкало, умытое дождем: капли на листьях, на камнях оград, на кольях для развешивания сетей.
Из песка сочились ручейки воды, стекающие к морю. Носком ботинка расшвыривая выброшенные ночью на берег водоросли, он находил то обломок крупной раковины, то студнеобразное тело уже расплывшейся медузы, то мелких рачков, удиравших в море со всех ног. Дед Тома был возле своего баркаса.
— Исправилась погода!
— Пока еще нет. Пообсушит вот паруса, а там опять нагонит тучи да дождь. Хороший шторм только и может усмирить все, что за ночь взбаламутило.
— Пиши пропало, значит, с ловом, дед?
— Эх, господин ты мой, быть мне моложе да подмогу иметь, сейчас бы самое время для лова. В мутной воде самая рыба. От этаких волн и ей несладко приходится. И ей хочется притулиться к чему-нибудь прочному, вот она и лезет в сети. Наверх направились?
— Куда же еще по такой погоде деться? Как все, так и я.
— Вот и прекрасно! Вижу я, скоро мы вас в свою общину запишем, в наше братство примем.
А может, это не так уж и плохо? Насколько все здесь проще и понятней. Ему казалось, что, выбравшись из четырех стен комнаты, он вырвался из замкнутого круга своих мыслей на вольный, свободный и широкий простор.
