– Да рядом. Не отвлекайтесь. У вас же дела. Вон международное положение растет… Не отвлекайтесь. Мы тут сами.
– Не поняло. Что значит «сами»? Анархия, что ли? У нас народовластие. Это значит нечего шастать, кто куда хочет. Только все вместе и только куда надо.
– Да не беспокойтесь, тут буквально на секундочку.
– Куда-куда?
– Да никуда, ой, господи!
– А что в мешках?
– Где?
– Да вот.
– Что?
– В мешках что?
– Что в мешках, что? Где вы видите мешки? От вы, я не знаю, я же хотел через минуту назад.
– А ты знаешь, что в этом году неурожай. Погодные условия, затяжная весна, в общем, неурожай.
– Да нам что урожай, что неурожай. Все равно жрать…
– Ну-ну!..
– Полно.
– Это потому, что мы закупаем, а мы должны сами.
– Должны, конечно, но это уже чересчур… И вы будете покупать. И мы будем сами. Это чересчур – объедимся.
– Нет, мы закупать не должны, мы сами…
– Ну тогда не хватит.
– Что ты плетешь. Тебе вообще все равно. Какой ужас, тебе вообще все равно – есть государство или нет.
– А что нам не все равно?
– Как? Постой! Мы твое государство, ты это знаешь?
– Знаю.
– А то, что ты народ, ты это слышал?
– Слышал.
– И веди себя, как должен вести народ.
– Ну?
– Ты должен бороться за свою родную власть.
– С кем?
– С сомнениями… Это твоя родная власть.
– Вот эта?
– Эта-эта. Другой у тебя нет. И не будет, я уж позабочусь. Так что давай яростно поддерживай.
Это не просто власть. Это диктатура твоя. Вы рабочие и крестьяне, и тут без вас вообще ничего не делается, и нечего прикидываться.
– Ну?
– А как же. Это ж по твоему желанию реки перегораживаются, каналы строятся, пестициды…
– Вона…
– Ты же этого хотел…
– Когда?
– Вот тебе на… Что ты прикидываешься, ты же всегда этого хотел.
– Хотел, конечно. Ой, разговор какой тяжелый… Позвольте на минутку.
– Стоять! Отвечай по форме.
– Глуп, ваше сиятельство.
– Не сметь! Я твое родное народное государство. Отвечай: «Слушаюсь, гражданин начальник!»
– Слушаюсь, гражданин начальник.
– И знай, если кто поинтересуется, ты сам всего этого хотел. Ясно?
– Так точно. Ясно.
И государство тепло посмотрело на народ.
– Заправь рубаху как следует, пуговку застегнуть. Вот так. Нам друг без друга нельзя, – сказало государство.
– Почему? – сказал народ. – Конечно. Хотя…
– Нельзя, нельзя! Ты не вздумай отделиться… Ты обо мне подумал? Что это за государство без народа. И так уже сплетни, мол, насильно живем.
– Да что вы. Я только хотел на минутку отделиться, и назад.
– Нельзя. Стой на глазах. Не вертись. Ну чего у тебя?
– Можно власть отменить?
– Так это же твоя власть.
– А отменить нельзя?
– А враги, а друзья?
– Какие враги, какие друзья? Что-то я их не видел.
– Напрасно. Они нас окружают. Врагов надо донимать. Друзей надо кормить, иначе никто дружить не будет.
– Все время?..
– Все время, иначе все разбегутся. И враги не будут враждовать, и друзья не будут дружить. А нам они пока нужны. Обстановка сложная. Ну, иди, корми друзей, врагами я само займусь, и чтоб все понимал. А то стыд. Ни у одного государства такого бестолкового народа нет… Иди!.. Стой! Ты меня любишь?
– Ой!
– Пошел!..
Лето.
Высокая температура.
Тепло всюду.
Июнь.
Птицы необычные.
Девушки сняли лишнее, девушки цветные, яркие, с ножками, ручками, ресничками. Теперь ясно, что на них только платьица. И когда спрашивают, как пройти, подходят близко-близко и улыбаются, и вот-вот засмеются, а я и ты теряемся: можно троллейбусом… а можно… И прохлада от их рук и лба. Они прохладные летом. А милиционеры горячие и пыльные летом. Продавцы без голосов, в газетных ручных тюбетейках, бабки вообще потные и жаркие под платками в магазинах.
У мужчин пиджаки спущены и образуют декольте, и портфели выскальзывают, и работать трудно на солнце, долбить асфальт или класть кирпичи голым по пояс, замешивая раствор собственным потом… А девушки прохладные…
Жара. Почки стали бутонами, бутоны распущенными, расхристанными, дряблыми, толстыми и лысыми. А листочки постарели.
Жара. С юга доносятся крики ныряющих и плеск. С севера скрип лыж высокоширотной, низкотемпературной экспедиции. На западе воют койоты и стучит конвейер… На востоке тишина… Вулканы стоят сосредоточившись, думают, вспылить или не вспылить, выйти из себя или еще попереживать… А средняя полоса зазеленела и запылилась. Жара.
Нас четверо вышли на балконы одновременно и скрылись. Все мужчины и все белотелые, и все скрылись, напуганные коммуналками… После кухонь слово «сосед» еще долго будет ругательным. Сосед, соседи, соседка, соседки… Выхожу – смотрят в спину, вхожу – в лицо. Горит то спина, то лицо. Бросают все и начинают смотреть… И так уж бочком между взглядами. Взял бы взгляды в руки и развел, чтоб пройти.
Тренироваться начал, удар отрабатывать. Интеллигенция должна быть крепкая, и я тоже. Всю силу вложить в удар и долго любоваться на дело рук своих.
Жара… Без политики… Просто еда, вода и жара… Господи, как я ненавижу тех, кто меня не любит.
Гласность – главное. Теперь же все ясно.
Однажды мы с другом кого-то из нас провожали на поезд в деревню. То ли на Владимир, то ли на Казань.
