Если ты раньше завидовал чужому.
Если ты раньше мечтал отнять и поделить.
Если ты раньше ни в чем не обвинял себя.
Если ты раньше лишь мечтой приближал мечту и не мог встать в пять утра.
Если ты раньше ничего не мог понять, кроме приказа.
Если ты раньше не просил помощи, а просил денег.
Если ты раньше не думал о законах и любым поворотом тела вылезал за их пределы. Зачем тебе Америка?
Если ты готов рисковать сам.
И отвечать сам.
И страдать сам.
И вставать сам.
И думать сам.
И подниматься сам.
И спотыкаться сам.
И падать, глядя вверх, глядя вверх.
Строй свою Америку здесь.
Кто ж тебе мешает?
Она так устроена.
Удачник и неудачник едят одинаково.
И кто раньше думал только о еде, с гордостью глядит по сторонам: он добился.
Разница начинается после еды.
Кто не в силах эту разницу преодолеть, ест снова и снова, утоляя тщеславие и становясь все толще в чужих и выше в собственных глазах.
И, с презрением глядя на бегающих и прыгающих на роликах, ест снова и снова, давая работу скотоводам и рыбакам.
Она так устроена: даже гробя себя, укрепляешь Америку.
Здесь худой и толстый, бездарный и талантливый – все имеют, что могут, и скрывают, что хотят.
Да хранит бог Америку.
Она так устроена.
Имея все. Следя уже за здоровьем. Бегая, прыгая, изобретая и делая жизнь удобной, Америка вызывает раздражение у всего мира.
Конечно, лежачим и нищим легче ненавидеть, чем изобретать.
А уж кто не может догнать, с дикой злобой осматривает стадионы и магазины, радуясь каким-то невкусным ресторанам: «А борща-то не умеют!»
«А духовности нет!»
Придумали себе духовность, чтоб оправдать отсутствие штанов.
Борются с засильем Голливуда и Проктера с Гэмблом.
Можно бороться, а можно делать самому, а можно вообще заняться чем-то другим, оставив порошки Проктеру с Гэмблом.
Например, создать огромный унитаз.
Куда, как бы ты ни ловчился, все равно попадешь, и на родной земле станет чище.
В каждой стране куча дел.
Но некогда – надо ненавидеть Америку!
Ту, за океаном.
Пока она есть, двоечники всего мира могут у нее списывать и подглядывать, как всегда ненавидя отличника.
Поэтому, переезжая из страны в страну, постараемся помочь той и не навредить этой!
Да хранит бог Америку! Да поможет бог России!
Идешь, как обычно, куда-то.
Лицо, как обычно, смотрит вперед.
Вдруг сзади:
– Продолжать движение!
– Продолжаю.
– Так и идите.
– Я так и иду.
– Взять правей.
– Беру!..
– Не разговаривать!
– Молчу.
– Стоять, не оглядываться!
– Стою, не оглядываюсь!
Пропускаю слева, что там сзади?
– Не оглядываться!
– Не оглядываюсь.
– Всё, свободны!
– Свободен, господи!
– Она улетает в Америку через две недели. А я остаюсь здесь.
– И что?
– Что?
– Как ты?
– Ничего…
– Не пугает? Ты же уже немолод?
– Ну… Надо же когда-то…
– Ты готов?
– Не знаю. Хочу попробовать.
– Сил уже немного. На помощь рассчитывать трудно.
– Я не рассчитываю.
– И все-таки в твоем возрасте я бы трижды подумал…
– Я решил.
– Поступок отчаянный.
– Это надо сделать.
– Ты все взвесил? Детей, жену, родителей?
– Нет. Рискованно. Сначала я один… Выживу – возьму к себе.
– Одеждой, едой, лекарствами запасся?
– Есть кое-что, все равно не хватит. Буду добывать. Попробую травами, руками…
– Топливо?
– Буду добывать.
– Отдых, свободное время?
– А! Ничего! Это не главное.
– А что же главное: ни еды, ни лекарств, ни отдыха, работа же тоже бессмысленная!
– Это да… Это есть…
– Может, все-таки… А? У тебя голова золотая, руки есть, зачем тебе такой эксперимент?
– Это нужно не для меня. Мы когда-нибудь выясним возможности человека или нет? Или будем бесконечно жалеть себя?
– Это ты мне говоришь?
– Извини.
– То, на что ты идешь, никто не оценит. И дело не только в одежде, еде… На первое время хватит. Но настроение… Подавленность хуже голода.
– Знаю.
– Озябший, подавленный, в поисках пищи, одежды, лекарств, врача, собеседника…
– Это нужно сделать.
– Огонь умеешь добывать?
– Научусь.
– Идем. Я тебе дам свое ведро, спиртовку, противогаз, соль, сахар… Хоть на первое время.
– На первое время…
– Мы тебе оставим спички, потом для очистки воды порошок. Мы уезжаем.
– Да.
– На улице старайся не дышать.
– Хорошо.
– Местные лекарства ни в коем случае.
– Я знаю…
– Ну иди! Мы не забудем тебя.
Маманя требует, чтобы я взял в руки перо, тогда она перестанет нервничать.
Вот я и взял. Интересно, что я напишу под наблюдением? Мы живем на даче. То есть все живут дома, а мы среди них. Расстояние между живущими миллиметров… нет, сантиметров пятьдесят.
Во главе, в кресле, в конце тропинки напротив ворот сидит мощная старуха Ковбасенко, 86. Спасибо ей за то, что она нас приютила. Она следит, чтоб мама не появилась в купальнике, чтоб гости приходили редко, чтоб в туалете сидели быстро, чтоб телевизор работал мало, а спать ложились тут же, как пришли. Остальное не ее дело, как она неоднократно кричала на рассвете.
