И как это они до сих пор прятались от него, эти деревеньки, оседлавшие гребни хребтов, тенистые эти долины, голые купола гор, леса, отливавшие всеми оттенками зелени? Да, конечно, не мог он видеть всего этого раньше, потому что пейзаж оценивал сугубо утилитарно: сколько, скажем, перед ним километров, которые надо пройти, как в данной местности надежно спрятаться и не таится ли здесь опасность столкновения с врагом, каково состояние дорог, сколько воды в голубеющих тут и там ручьях… Этот горный край, с его беспорядочным на первый взгляд нагромождением форм и переплетением линий, стал своим. Башир мог назвать по имени любую деревушку, знал каждую скалу и каждый ручеек до самого дальнего горизонта, где скорее угадывалось, чем виднелось море. А вот суровую красоту тенистых склонов, мягкую прохладу долин — все это он открывал впервые.
— Тебе письмо, доктор.
Связной протягивал ему большой запечатанный конверт. Вскрыв его, Башир сразу же заглянул в конец бумаги: она была подписана самим Амирушем.
«Доктор Башир Лазрак из III вилайи, блестяще справившись с порученным ему заданием реорганизации санитарной службы, был ранен в бою с врагом. Состояние здоровья не позволяет ему раньше чем через год возобновить службу в трудных условиях армии, находящейся в пределах страны.
С другой стороны, верховное командование в своей директиве от… числа предписывает найти врача, способного выполнить такую же работу в условиях стационарного лагеря, недавно созданного внешней армией в Лараше, в бывшей испанской зоне Марокко.
В связи с вышеизложенным полковник, командующий III вилайей, приказывает военврачу лейтенанту Баширу Лазраку прибыть в Лараш в кратчайший срок.
Всем частям Армии национального освобождения, дислоцированным в районах, через которые будет проходить лейтенант Лазрак, оказывать ему по мере возможности всяческое содействие в выполнении этого задания на алжирской территории.
Башир продал уже много яиц, и корзинка его была наполовину пуста. У него ужасно болели ноги. Он еще не совсем поправился, а чтобы попасть в Эль-Биар, ему пришлось долго подниматься в гору по извилистому и крутому проезду Пикаре. Там, внизу, Башир снова увидел все ту же гавань, сверкающую под солнцем, все ту же бахрому пены у берегов. По обеим сторонам улицы — вереница вилл. Веселые краски их стен и поэтические названия как будто сливались воедино. На стенах — розовых, белых, бледно-голубых, ярко-желтых — было написано: «Вдвоем», «Над морем», «Мари-Лу», «Хуторок», «В соснах». Время от времени Башир, неузнаваемый в надвинутом на глаза желтом тюрбане, останавливался у открытых окон и на одной ноте, как все бродячие торговцы, кричал: «Яйца-а-а… Э-эй! Све-е-е-жие яйца-а-а…» Порою проходил патруль. Показывая солдатам фальшивые документы, Башир непременно спрашивал, не нужны ли им яйца.
Остановившись перед своим домом, расположенным на высотах Эль-Биара, Башир увидел, что окна его квартиры открыты, оттуда доносилась музыка. «Махалия Джексон», — узнал он голос певицы.
Он вошел в подъезд, медленно поднялся по лестнице, позвонил в дверь. Музыка смолкла. За дверью послышался обеспокоенный голос Клод:
— Кто там?
— Мадам, тебе нужны яйца?
— Нет, спасибо!
— Клянусь тебе, они свежие. Да ты открой, посмотри сама. Я дам их тебе всего за десять франков, клянусь, только ради тебя, открой.
— Нет, спасибо, мне не нужно.
Башир услышал, как она отошла от двери, и снова запела Махалия Джексон. Он подождал, пока пластинка доиграла до конца, и снова позвонил. Клод раздраженно крикнула:
— Да не нужны мне яйца, я ведь уже сказала!
— Всего за десять франков… свежие… да ты, мадам, попробуй хоть одно.
Клод открыла дверь. Башир попытался было войти, но Клод загородила ему дорогу. Сосед по площадке, страховой агент, открыл дверь, проворчав: «Нельзя ли потише?» Потом посмотрел на них, махнул рукой и исчез за дверью. Башир оттолкнул Клод и вошел в переднюю. Поставил корзинку, сбросил тюрбан. «Клод!» Клод смотрела на него с изумлением, потом, вся в слезах, бросилась к нему. Рыдающий голос Махалии Джексон не умолкал.
Башир узнавал от Клод новости урывками…
